Самар Е. В.
Трудные тропы. Манга покто: Повести.
Хабаровск, 1992
Стр. 110-144
Распознавание: Панкова Марина Сергеевна 

ИЗ ЖИЗНИ КЕСТЫ САМАРА

На дворе уже было светло, когда Кеста вышел на берег реки Девятки. Под ногами звонко хрустел первый осенний снег. Старик громко кашлянул и сплюнул на снег. Когда увидел на снегу темно-серую точку, упрекнул себя вслух:
— Хотя бы по ночам не курил...
Вся одежда на нем была нанайская, кроме серой старой каракулевой шапки. Эту шапку подарил его второй любимый сын — Антон, привез ее после окончания Ленинградского института народов Севера.
Несмотря на свой преклонный возраст, Кеста держался бодро и крепко. Его иногда мучили ревматизм и радикулит, но он на это не обращал внимания.
Берег, куда подошел Кеста, был крутым и обрывался на яму — чонги, из потаенной глубины бил родник.
На противоположном берегу реки возвышалась сопка Кондон, местные жители считали ее головой Святого дракона. Если внимательно посмотреть на горную цепь, то действительно кажется, будто это замер огромный дракон, а его голова покоится напротив села Кондон. Пасть дракона находится на правой стороне сопки, которую называют Кайласо. По преданию, это самое страшное, «святое» место.
Кеста думал. Его мысли были очень далеко отсюда, там, где три его сына с оружием в руках дрались с врагами. Нанайцы никогда не воевали. И Кеста о войне знал только по рассказам самых древних и мудрых сородичей.
«Разве можно остаться в живых в такой страшной войне? — думал старик. — Днем и ночью там летают пули, снаряды, мины. С воздуха бомбят вражеские самолеты, по земле грохочут танки, из пушек и пулеметов они сеют смерти, а за ними идет пехота».
— Где там укроешься или спрячешься, чтобы остаться в живых?! — громко сказал Кеста.
Но есть же чудеса на белом свете? Не зря же его отец, его дед, все предки молились Святому дракону? Он должен спасти, сохранить детей.
И Кеста громко крикнул:
— Сохрани живыми моих детей — Захара, Антона, Дмитрия и Сергея до конца войны, верни мне их здоровыми! — Кеста низко поклонился дракону. — Пусть даже без руки или ноги, все равно, лишь бы остались живыми!.. — Старик поклонился совсем низко, он даже встал на колени и коснулся головой ночной запорошенной земли. — Наша семья в нужде, внуки остались без родителей. Отцы воюют, а их жены ушли к другим, оставив детей у меня со слепой Анной. Мне, старику, трудно прокормить такую ораву: внуки Рев, Ленька, Петька, Витька, внучка Люба, жена Анна. Они почти разутые и раздетые. Вдруг мои сыновья погибнут на войне?..
Кеста замолчал, он испугался своего произнесенного вслух слова «погибнут». Но и без него не обойтись, решил он.
— Тогда внуки останутся сиротами. Это значит, они обречены на нищенскую жизнь, пока не встанут на ноги. Какое горе! Как нам с Анной будет тяжело, если что случится. Мы не для войны их родили и вырастили, дети должны быть продолжением моей жизни и рода... Святой дракон! Помоги им вернуться домой. В этом году мы остались почти без запасов на зиму. Осенью кета плохо шла. Я заготовил всего несколько кетин, и уже половину запасов съели. Зимой нам не разрешают ловить рыбу. Какой-то дурак отдал все озеро Эворон, все реки и притоки озера амурским рыбакам, а себе — местному колхозу — не оставил водоема.
Вчера я пошел с сачком рыбачить на протоку Юхтакан. Там меня встретил амурский председатель колхоза Китэ. Он даже не поздоровался со мной, а сразу начал ругаться. Он обругал меня, как мог, и забрал сачок. Он кричал: «Ты, браконьер!» Выходит, я преступник и вор. От обиды мне стало плохо, я встал передним на колени и заплакал. Успел только сказать: «Мои внуки голодные...» У Кесты выступили крупные слезы. Он их не вытирал. «Пусть видит Святой дракон», — думал он. Ему стало очень обидно.
— Если бы хоть один сын был со мной. Кто мог бы меня обидеть? Никто! Проклятая война! — Кеста поклонился дракону еще три раза со словами: — Помоги! Помоги!
Потом смахнул рукавом слезы, встал. Не торопясь надел шапку и рукавицы. Повернулся на восток, чтобы увидеть, какой будет восход солнца.
В некоторых домах горел свет, из труб медленно поднимались дымы и там, высоко, в небе, собирались в одно большое облако, уходившее за сопки.
«День будет хорошим», — подумал Кеста.
Амбар стоял на сваях за домом. Кеста отодвинул задвижку, открыл дверь, взял мешок с веревочной лямкой и огромную кружку, в которой кипятил чай.
Из дома выбежала Любка, подала деду небольшой газетный сверток.
— Тебе на дорогу еда.
Река Горюн, куда пошел Кеста от Кондона, была на расстоянии семи километров. Кеста шел молча и не курил. Ловко, обеими руками обняв палку за спиной, как это делают старики, добавил шагу.
От старшего сына Захара и второго сына Антона он редко, но все же получал письма. А вот от третьего — Митьки — за два года войны ничего не было, если не считать записки, которую он написал из Хабаровска при отправке на фронт. Эту записку привез Андрей Наймука. Его по состоянию здоровья отпустили домой. В записке было всего семь слов: «Жив, здоров, еду на фронт. Прощайте. Дмитрий». «Что поделаешь, такой он человек, мой Митька».
Когда Кеста получал письма с фронта, обязательно приглашал своих братьев и соседей: Суэдэри, Ангангу, Байбали, Дяки, Кивэну, Еки, Конику и Исэ. Редко приходили Нерпин и Кана.
Письма читали громко, чтобы собравшиеся хорошо услышали, что там написано. Обычно письма читал Петька, он же переводил содержание на нанайский язык. Отдельные интересные моменты Кеста заставлял перечитывать, а то даже и по нескольку раз.
Потом старики садились пить чай, если была рыба, ели уху. Они вспоминали довоенную жизнь. Чаще всего удачную или трудную, с приключениями, охоту на медведя, лося или на соболя. Деды после осенне-зимней охоты однажды договорились о бригадной ловле рыбы на Девятке. Они это делали ежегодно. Ловили иногда по нескольку сот килограммов, а в отдельные дни, случалось, и до тонны. Рыбу сдавали в колхоз, на питание работающим женщинам и подросткам. Эту же рыбу выдавали нетрудоспособным семьям и инвалидам.
Пройдут годы... Потом деды скажут, что они также помогали фронту. Сдавали по два-три плана пушнины и не дали односельчанам умереть с голода. А до войны они создали пост охотснабжения и организовали лесную охрану.
После чая собравшиеся долго еще разговаривали, обсуждали содержание письма. Только поздно вечером все расходились. Дома рассказывали о письме и долго не засыпали. Все это Кеста вспоминал и одобрял в душе. У него поднялось настроение, дышалось легче, перестали болеть поясница и ноги.
Так, незаметно, Кеста дошел до ручья Ингна. Спустился на лед. Здесь он решил закусить. Толстым концом палки ударил по льду, под которым звонко журчал ручей. Лед проломился. Горюнская вода блеснула, как солнце. Старик снял с плеча котомку, из мешка вытащил свою кружку, зачерпнул воды. Сделал несколько глотков, снова зачерпнул, дополнил кружку водой и поставил на лед. Потом стал собирать хворост и сучья. Через несколько минут костер разгорелся. На костер Кеста положил два одинаковой толщины обломка лиственницы, на них и поставил кружку. Когда закипела вода, он бросил в кружку кусочек березовой чаги. Вода в кружке мигом потемнела. Кеста снял чай с костра, поставил на лед. Из-за пазухи ватника — хукту вытащил сверток. Люба с бабушкой завернули деду на дорогу кусочек хлеба, щепотку соленой черемши и кусочек отваренного сохатиного мяса.
— Молодец Анна, хоть и слепая, утром успела до моего ухода отварить кусочек мяса на дорогу, — с благодарностью рассуждал Кеста.
Мясо принесла вчера жена Валы — Мария. Вала, несмотря на фронтовую рану и контузию, все же добыл на охоте лося.
Хлеб и мясо Кеста разделил пополам. Кусочки, которые наметил съесть сейчас, положил на мешок, а остальное завернул в тот же газетный лист и сунул сверток опять за пазуху: «Устану — съем».
Позавтракал. Кружкой зачерпнул студеной воды и все выпил небольшими глотками. Кружку сунул в мешок, привязал лямки и надел котомку. Из кисета взял щепотку нарезанного самосада, насыпал на кусочек газеты, завернул сигару толщиной в палец и ею набил трубку. Достал из нагрудного кармана зажигалку, прикурил.
Солнце уже парило над вековыми деревьями. Мимо Кесты пролетела огромная стая синиц. Они громко свистели и щебетали, словно передразнивая друг друга, перелетали с дерева на дерево. С некоторых веток падали комочки снега, сухие листья и множество хвойных иголок.
На макушках пихт и елей громко свистели кукши и сойки. У них своя забота. Вдали застучал дятел. Его однообразный стук напоминал барабанный марш во время парада. Временами от мороза потрескивали деревья. Отдельный треск раздавался так громко, что был похож на выстрелы из карабина.
До Горюна оставалось уже немного, около километра.
«Успею еще засветло вернуться домой», — подумал Кеста.
Его мысли снова улетели к семье, к судьбам сельчан: «Проклятая война!»
Только из Кондона ушло на фронт человек тридцать — костяк коллектива козхоза. Их жены и дети, все как один, трудятся в колхозном производстве, заменили мужей и отцов. Теперь они выполняют работу порой даже не по силе: охотятся, возят грузы на собачьих упряжках и на лошадях, косят и стогуют сено, пашут на лошадях и сажают до ста гектаров картофеля и овощей, пасут скот, доят коров, сотнями кубометров заготавливают дрова для обеспечения хозяйства, школы, медпункта, клуба, почты и магазина. Много дров готовят и для себя.
Ну что поделаешь, так надо, иначе и быть не может. Война же... Главное, люди не растерялись. Наоборот, стали как двужильные. Сейчас Ревка с друзьями, Роберт, Кузьма, Аркадий, Поля Кисе с девчатами — Таней Самар, Леной Дигор, Таней Наймука — пилят дрова для школы. Дневную норму выполняют. Ревке всего двенадцать лет, а какой он сильный, как взрослый... Молодец...
Ленька и Петька после школы выполняют домашнюю работу. Рано утром и вечером бегают с сачками по Девятке. Иногда ловят на уху чебаков. А Любка какая молодчина! Она помогает бабушке по дому и утром, и после школы. Люди говорят: «Бабушкины глаза!» Через Любу Анна все видит, все знает. Она носит воду, варит еду, моет полы. Без нее Анне было бы очень тяжело.
«Наверное, мои внуки стали понимать, что мне одному очень трудно прокормить такую огромную семью — из семи едоков. Вот только их шалости! Но в таком возрасте у кого этого не бывает? Если они с таким же стремлением будут относиться и впредь к труду, то худого не должно быть. Наверняка найдут каждый себе дорогу в жизни...»
Кеста несколько раз пососал трубку и с закрытыми глазами, полулежа, продолжал свое раздумье:
«Мне бы здоровье... прожить бы до возвращения сыновей с войны. Тогда бы я им сказал: «Дети, я все сделал, чтобы ваших детей сохранить до сегодняшнего дня, а теперь передаю их вам. Воспитывайте, учите их на свой лад». Вот тогда бы я мог спокойно уйти в загробный мир. А сейчас не дай Бог, чтобы я помер! Тогда все полетит к черту. Внуки да и Анна растеряются. Им, по крайней мере, будет тяжело и худо».
Кеста наслаждался одиночеством. Здесь, в тайге, никто ему не мешал. Вдруг он улыбнулся и плюнул в сторону:
— Ведь бывает же чудо!
Сосед, фронтовик Вала, после возвращения с фронта по ранению рассказывал, что случайно под Москвой встретил его сына Захара.
— Сижу в товарном вагоне, курю, — рассказывал Вала. — Наш состав ждал встречного поезда. Вдруг слышу знакомый голос. Выглянул из вагона и вижу: рядом, у железнодорожной насыпи, стоит какой-то обоз из десятка-двух подвод. Лошадей кормят, передыхают. На второй от вагона подводе сидит наш Захар. Он в белом полушубке, в серой шапке, с автоматом через плечо. Что-то рассказывает своим, а те хохочут от души. Не помню, как я выскочил из вагона. Он увидел меня, бросился навстречу, обнялись, поцеловались, сели на сани и стали рассказывать друг другу новости. Вспомнили свой родной Кондон, родных и близких. Захар был такой веселый и жизнерадостный! На прощание он мне в карман сунул две пачки махорки, большую банку американского мясного фарша и трофейную зажигалку. В ту пору с куревом было очень тяжело. И только когда наш состав тронулся, я на ходу заскочил в вагон. Захар долго стоял на своей подводе и махал мне шапкой...
Кеста вытащил из кармана никелированную зажигалку. Покрутил ее в ладони. Потом зажег и внимательно посмотрел на ее пламя. Погасил. Снова зажег и снова потушил. Поцеловал зажигалку. «Мои Захар держал ее в ладони», — думал он. Прижал к щеке, а потом аккуратно положил в нагрудный карман.
— Захар на память подарил эту зажигалку другу, а Вала отдал ее мне как память о сыне, — громко сказал Кеста.
Об этой встрече и Захар написал потом.
— Нет! Он должен живым вернуться домой. Вернется обязательно мой сынок Захар!..
Кеста вспомнил сенокос. Да, тут-то можно поразмыслить о жизни... Война — это тоже как сенокос. Жаль только, что живых косит... Людей... Но ведь чудеса случаются даже на войне.
В самом деле, на покосе ты берешь косу, начинаешь косить. Проходишь ряд за рядом, стараясь срезать всю траву. А когда обернешься назад, увидишь: то тут, то там торчат несрезанные пучки или отдельные травинки. «Да! Это и есть то чудо, которое нам надо. Пусть фрицы строчат из автомата или из пулемета, даже из пушек, а мой Захар — живой! Пусть дождем летят осколки, а мой Антон — живой, пусть градом падают бомбы, а мой Митька — живой! Пусть так и будет с моими детьми! Святой дракон мне в этом поможет...»
В то время Кеста еще не знал, что ему выпала горькая судьбина. Смертью храбрых на поле боя погибнут три его старших сына — Захар, Антон и Дмитрий. О смерти детей ему сообщит районный военный комиссар — товарищ Иноземцев.
В День Победы вместо радостной встречи детей Кеста устроит поминки, где почти вся деревня вместе с ним будет рыдать — оплакивать Захара, Антона, Дмитрия. В тот же день он вместе с внуками поставит на кладбище деревянный обелиск. Возле этого обелиска он упадёт, потеряв сознание, а очнувшись, будет плакать до безумия. Царапая землю руками, он будет проклинать воину, фашистов и Гитлера. Также будет ругать тех людей из Кондона, которые так жестоко отнеслись к его семье, так бесчеловечно, не оставив ни одного из четырех сыновей, чтобы кто-то кормил его в последние годы жизни.
Он опомнится лишь тогда, когда братья Анганга и Кана поднимут его с земли со слезами на глазах и скажут:
— Брат, хватит! Уйми свою боль. Слезами их теперь не поднять. Мужайся...
Потом братья будут обнимать его со словами утешения:
— Кеста! У Анганги такое же горе, тоже не вернулись с фронта, как и у тебя, три сына: Григорий, Гранит и Василий. Все они погибли.
Анганга скажет:
— Брат! У нас с тобой, так же как и у Коники, Нерпина и у многих других, одинаковая судьба. Дети не вернулись. Вчера я встретил жену бывшего учителя нашей школы Сергея Парфентьевича Власевского — Надежду. Она с горькими слезами рассказывала о смерти своего мужа. Она только что получила похоронку. Такие, брат, дела, опомнись, брат! Очнись!..
Кеста с большим трудом встанет, выпьет ковш холодной воды и дрожащим голосом скажет:
— Пусть наши внуки и правнуки не знают ужаса проклятой войны! Им война не нужна! Им не нужно то горе, которое мы с вами хлебнули, пережили, и, видимо, это горе мыкать будем до смерти. Им нужен мир! Только в мирное время они поднимут колхоз, построят новую жизнь — счастливую и радостную. Ради этого свои жизни отдали мои дети, дети наших сельчан.
Кеста не знал и о том, что его последний, четвертый, сын Сергей вернется домой после разгрома Квантунской армии тяжело больным. И вскоре умрет на руках отца, так и не узнав счастья семейной жизни.
Такую участь пошлет проклятая война в это далекое таежное село Кондон. Всего этого Кеста еще не знал. Ежедневно он ждал весточки с фронта или возвращения хоть одного сына.
Очнувшись от глубокого раздумья, старик взял свою палку, опираясь на нее, поднялся и вышел на дорогу. Настроение его стало приподнятым, чувствовал он себя бодро, ему казалось, как будто он поговорил с детьми. Кеста прибавил шаг. Вот и последний поворот к Горюну. Там большой спуск к реке. Не доходя до реки, он свернул с дороги направо и пошел к своему лабазу, где сушилась рыба.
Издали он увидел ворон, они по-хозяйски сидели на лабазе. Заметив Кесту, насторожились, закаркали, а когда он стал подходить ближе, вороны, как по команде, разом поднялись, загалдели и с шумом-гамом улетели на другой берег Горюна. Кеста снял с лабаза последние пять кетин. Став на колени, принялся очищать с рыбин снег, льдинки, срезать плавники и хвосты. Внутренности из рыбин он удалил еще осенью. На слабом осеннем солнце брюшная часть рыбы просохла, а спинная, мясистая, застыла, как лед.
Таким образом заготовленные после нереста кетины местные жители называют «пидеа». В основном пидеа идет на корм собакам. Но и охотники едят при необходимости.
Лучшие экземпляры лосося вешали в тени, чтобы они сразу застыли и их не тронули лучи солнца. Зимой из таких заготовок охотники варили уху, делали талу и пельмени. Кеста аккуратно сложил рыбу в мешок, завязал лямки, проверил тяжесть ноши, положил на мешок рукавицы и сел на них. Набив трубку табаком, старик закурил.
Вдруг внизу по течению реки раздался лай собаки. Лай приближался, но очень медленно.
Из-за поворота показалась упряжка. К удивлению Кесты, на груженой нарте сидел человек. А нарту тащила женщина с двумя собаками.
— Это известная упряжка шамана, — громко сказал Кеста. Потухшую трубку он несколько раз ударил о ствол тальника, чтобы выбить весь табачный пепел, и набил резаным самосадом. — Неужели этот старый гад до сих пор не понял, что издевается над женой! Это же преступление! Пользуется тем, что она никому не скажет, никому не пожалуется.
Нарта остановилась. Женщина, широко расставив ноги, оперлась грудью на палку, которую держала двумя руками. Она тяжело дышала. Собаки, высунув языки, с писком хватали воздух, но, чувствуя поблизости человека, временами тявкали.
— Пошли! — раздался голос шамана.
Нарта тронулась с места и медленно пошла вперед. Шаман продолжал сидеть на ней. Временами концом палки он отталкивался, как шестом. Пройдя небольшое расстояние, нарта опять остановилась. Женщина так же, опершись на палку, отдыхала. До большого подъема нарта останавливалась несколько раз. И вот у самой крутизны вновь остановилась. Собаки, свернувшись калачиками, легли на снег, даже не реагируя на человека, который находился от них на расстоянии одного выстрела. Женщина стояла в изнеможении...
У Кесты разгорелась злоба на этого паразита-шамана. Ему было обидно, что за годы советской власти он не перевоспитался и продолжает жить так, как это было испокон, — по родовым законам.
Пурмэ, жена шамана, была моложе мужа на двадцать семь лет. Подчиняясь старым обычаям и наказу отца, она всю свою жизнь отдала этому хитрому, злому и упрямому человеку. А случилось все это так. В конце двадцатых годов ее отец Богданга решил жениться на молодой девушке Ненго, дочери от первого брака шамана Мидянги. Взамен Ненго отец отдал шаману дочь Пурмэ. Так в двадцать лет Пурмэ стала второй женой Мидянги.
Никогда в своей жизни шаман не работал, жил за счет камлания в стойбище Синдан. В село Кондон, где был колхоз «Сикау-Покто», Мидянга с семьей переселился в 1942 году, когда поприжал голод.
Здесь он быстро выправился, стал известным шаманом. Нищета и голод, страх за судьбы детей, которые воевали на фронте, заставляли дряхлых бабушек и стариков идти к нему, шаману, чтобы он смог защитить от смерти, от вражеских пуль, чтобы дети невредимыми и здоровыми вернулись к домашнему очагу.
Мидянга применял разные приемы, чтобы одурачить людей, заморочить им головы. Например, во время камлания из своего «волшебного котла» он вылавливал голодающим души рыб или души зверей. Потом сельчане должны были без труда поймать добычу. Она, мол, сама придет в руки.
Бабка Туру утверждала, что духи шамана долетают до фронта. Через этих своих послания Мидянга будто бы узнает о состоянии любого кондонца, который сейчас находится на фронте. Он даже может ему помочь. При камлании по просьбе деда Нерпина шаман сказал, что Михаил Самар лежит в госпитале, скоро должен выписаться и вернуться домой. Сейчас его раны успешно заживают...
Вспомнив все эти рассказы, Кеста сердито плюнул:
— Болтун же, гад! Научился темнить мозги!
Дед Нерпин на следующий день после камлания получил похоронку. Сам военком Иноземцев привез ее и орден Отечественной войны I степени, которым был награжден солдат.
Кеста не верил шаманам, особенно местным. Их слова всегда оставались ложью. Но Кеста верил в некоторые необъяснимые вещи и явления, которые встречались в его жизни. Так, шаман Бали однажды в доме Дяки Самара пугал чертей во время болезни его сына Ники. В присутствии многих, когда зажгли лампу, из-под нар выскочила выдра и, пробежав по кругу в доме, нырнула в годен — очаг. Тогда все присутствующие вскочили и начали кричать.
Или шаман Коя Дигор однажды во время охоты на уток стал рассказывать молодежи о том, что у него есть дух-сэвэн, которого называют «гасико». С помощью этого гасико он якобы убивает птиц и зверей. Ребята рассказ шамана встретили с недоверием и даже издевкой. Шаман обиделся. Вскоре сели обедать. Кто-то увидел крохаля, который летел высоко над ними. Арсентий со смехом предложил деду Коя:
— Ну, дед, попробуй!
Коя взял трубку, поднял ее мундштуком вверх, нацелился в направлении летящей утки и крикнул: «Га!..»
Крохаль, как подстреленный, упал на землю. Все ахнули! Но никто из молодых не решился пойти за уткой. Шаман Коя забрал ее и сварил. Потом вместе с Кестой они съели ее. Молодежь почему-то не стала есть. Но суть не в этом. Главная загадка сидит глубоко, как все это объяснишь?..
Кеста поднял котомку и вышел на дорогу. Нарта все еще стояла у большого подъема. «Может, помочь им подняться на берег, подъем-то здесь крутой», — подумал он.
Вдруг с берега почти одновременно раздались жалобный стон собак, громкий мат шамана и плач женщины.
«Наверное, Мидянга их избивает, да и крепко», — решил Кеста, бросил котомку и побежал на берег.
На снегу лицом вниз лежала Пурмэ, руками она закрывала голову. Собачки от испуга тянули лямки в разные стороны. Шаман, не замечая Кесты, продолжал избивать палкой жену и усталых собак.
— Что ты, гад, делаешь! — крикнул возмущенно Кеста и со всего маху ударил шамана палкой по спине.
Тот от неожиданности упал на дорогу и начал кричать:
— Спина сломалась! Спина сломалась!
Кеста треснул его еще раз. Шаман завыл еще пуще. Но тут случилось неожиданное. Хитрец незаметно вытащил нож и размахнулся для удара в живот. Кеста отскочил. Шаман озверел совсем. От злобы он швырнул нож в Кесту:
— На, получай!
Но Кеста ловко увернулся, и нож просвистел мимо. Кеста рассердился, он от всей души стал дубасить палкой шамана. Да так, что палка разлетелась на части. Поверженный Мидянга лежал вниз лицом и тяжело стонал от боли и обиды.
Пурмэ сильно испугалась. Когда Кеста стал расправляться с ее мужем, она вскочила с дороги и убежала на середину реки. Оттуда наблюдала, как ее заступник расправлялся с Мидянгой. Только раз она крикнула: «Дака, кучам!» Когда нож пролетел мимо, не задев Кесту, она облегченно вздохнула:
— Слава Богу, хоть один человек есть на свете, который понимает мое горе и защитил меня от беды. — Она восхищалась силой и ловкостью Кесты: — Вот тебе и старик! Да он любого молодого переборет и за свои пояс подвесит.
Собачки забились под нарту и там примолкли. Кеста снял с нарты веревку, которой был привязан груз, открыл полог и стал считать рыбу.
— Нахал! Чем ты думал? Разве одна твоя жена только с двумя собачками утащила бы до Кондона пятьдесят кетин! Да еще вдобавок и тебя, старого дурака! Чем ты только думал? Слышишь, отвечай!
Шаман продолжал стонать. Кеста разгреб снег возле нарты, выбросил двадцать кетин и сверху завалил их снегом. На образовавшийся снежный бугорок бросил обломки своей палки. Остальную рыбу он равномерно распределил по длине всей нарты, закрыл пологом, туго затянул конец веревки, которой был обмотан груз, и завязал его за копыл. От веревки осталось еще маха три свободного конца. Кеста отрезал ножом этот кусок, подошел к нарте, взял за тягу, резко дернул — собачки с визгом повылетали из-под парты. Молча подошла Пурмэ. Кеста привязал веревку, сделал лямку и подал ее женщине, испуг ее прошел, она подала голос.
— Значит, мне идти впереди, даже впереди первой собачки? — спросила Пурмэ у Кесты.
— Да.
Кеста подошел к шаману, схватил его за шиворот и резко поднял на ноги.
— Энэ-нэ-нэ! — застонал шаман.
Кеста подвел его к нарте, надел на плечи кожаную лямку. Шаман не сопротивлялся, наоборот, он поправил лямку на плече, натянул ее и взялся за рулевую палку — тусуэн.
Пурмэ натянула тягу и ждала команды. Собачки ожили, стали тявкать и тянуть нарту вперед.
Кеста правой рукой взялся за нарту и скомандовал:
— Пошли!
Нарта сорвалась с места и живо пошла на подъем. Когда прошли самую его верховину и вышли на ровную дорогу, Пурмэ повернулась, громко обратилась к Кесте:
— Деда, у меня во фляжке есть теплая вода. Давайте полозья смочим водой, легче нам будет тащить нарту.
Кеста кивнул головой:
— Конечно, только надо по-быстрому.
Кеста надергал на обочине сухой травы и вернулся. Супруги разом накренили нарту. Старик обухом ножа очистил полозья от снега и застывших льдинок. Отпив из фляжки воды, Кеста обильно брызнул на сухую траву и, охватив ею полозья нарты, поочередно пробежал назад и вперед. Так он повторил трижды. Полозья мигом покрылись ровным слоем льда.
Пурмэ вежливо обратилась к Кесте:
— Деда, может быть, вы котомку положите на нарту, мы увезем. А вы идите так, без груза. Теперь-то мы вдвоем, дотащим нарту как-нибудь.
— Ну что ж, я согласен, — ответил Кеста.
Сверху груза он привязал котомку. Отойдя от дороги, срубил палку толще прежней, концом ее подпер нарту, хотел скомандовать, чтобы двигаться. Но его опередил шаман:
— Дака! Можно закурить?
— Кури! — ответил Кеста.
После перекура Кеста махнул:
— Пошли!
Нарта легко покатилась вперед по дороге. Так всю дорогу до Кондона шел Кеста, подталкивая сзади нарту. Двигались без отдыха и перекура, молча. Каждый по-своему размышлял о случившемся. Время бежало быстро, стало темнеть. Когда подошли к селу, уже во многих домах горел свет. Напротив дома Кесты нарта остановилась. Старик забрал свой мешок, попрощался, пошел домой.

В этот вечер Кеста долго не мог заснуть. Его душу терзали мысли о случае на Горюне. Все думал и корил себя: «Зачем именно в этот день я пошел на Горюн? Зачем я так долго курил и ждал их? Они жили всю жизнь так и пусть бы жили. Кто мне Пурмэ или ее супруг Мидянга? Не брат, не сват и не сестра. Значит, я дурак! Можно было по-другому поступить, без скандала, без драки, спокойнее... Я старик, где моя мудрость?..»
Но в то же время ему приходили и другие мысли: «Все правильно, только так мне и надо было поступить. Только так надо было расправиться с обнаглевшим человеком...» Под утро Кеста твердо решил, что надо пойти в сельсовет и там все рассказать. Желательно в присутствии его обеих жен.
По пути надо зайти к шаману, чтобы узнать о его здоровье. Если будет все нормально, то идти, видимо, следует с ним вместе. С этими мыслями старик уснул.
Рано утром внучка Любка разбудила деда. Она рассказала, что ночью возвратился из Комсомольска-на-Амуре на своей лошади Пионерке почтальон Григорий Иннокентьевич Духовской. Груз был тяжелым. Наверно, он привез много писем, может, и нам.
Кеста сел по-нанайски, поджав обе ноги под себя. Он подозвал Любу, обнял ее и поцеловал благодарно за хорошую весть.
— И для нас, — с ревностью сказал Ленька.
Дед позвал Леньку, а потом и других внуков — Петра, Ревку и Витю. Каждого он крепко прижал к груди и поцеловал. Они, довольные, сели возле деда.
Кеста закурил. Не спеша выпускал табачный дым.
— Вот человек! Когда только он спит? Удивительно! Иногда я даже не верю, что он бывает в городе или летом в Халбах, — сказал Кеста.
— Кто, кто? — спросила Анна.
— Да Григорий — Унгу Духовской.
Кеста стал рассказывать внукам про работу Григория Иннокентьевича:
— Он почтальоном работает почти со дня организации почты здесь, в нашем селе. До города сто двадцать километров. А он это расстояние на своей лошадке одолевает за полтора суток. Редко — за двое. Молодец его кобылица Пионерка! Он ухаживает за ней лучше, чем за своей женой Камой. — Соснув несколько раз трубку, дед продолжал: — До села Нижние Халбы триста двадцать километров по реке Горюн. Только в один конец! Это расстояние он проходит за трое суток. Почту возит на берестяной оморочке. А его сменщик Андрей Михайлович Наймука тот же путь преодолевает за шесть-семь суток. Вот как, мои дорогие внуки, надо работать! Григорий, видимо, настоящий нанайский, вернее самагирский, батур, силач! Но мы, Самары, очень скромные в таких делах. Мы люди дела, а не болтуны.
После завтрака Кеста пошел в сторону почты. Хотя до открытия ее оставалось еще более часа, но душа старика тревожилась, она не терпела бездеятельности, а тем более лени! «Лучше пройдусь», — думал он. Медленными шагами прошел он всю нижнюю часть села и вышел на Девятку. Тут направился в сторону ключа Юктакан.
Кеста дошел до ключа и стал наблюдать за движением рыбы. Ручей журчал на разные голоса. Временами, при выходе чебаков из-подо льда на глубину, создавался шум, похожий на взлет рябчика из-под снега после зимнего ночлега В яме на глубине стояли около десятка рыбок-травянок и два скрипуна. Кеста долго смотрел на рыб и слушал ручей, потом повернул в сторону села и не торопясь пошел туда.
Почта стояла на нижнем конце села, на высоком берегу Девятки, на месте бывшей церкви. Церковь была построена в 1905 году на средства зажиточных семей. В 1932 году активисты-комсомольцы — Василий Наймука, Юлту Самар, Коника Самар, Путинцева, Трофим Самар — разобрали церковь, распилили бревна на дрова. Иконы и другое оборудование сожгли на берегу, а восемнадцать колоколов разной величины увезли в Нижнюю Тамбовку и сдали на металлолом.
Кеста вспомнил с улыбкой и то, как Коника Самар из икон сделал себе тротуар до берега. И этим задавался.
Вдруг зажегся свет на почте.
«Уже кто-то появился на работе», — подумал Кеста и ускорил шаг. Подошел к двери, дернул за ручку. Дверь была заперта изнутри.
— Кто там? — раздался женский голос, по которому он сразу узнал голос Вали, начальника почты.
— Я, Кеста, открой, доча!
Дверь отворилась, и он вошел в зал для посетителей. Неспешно сел на табуретку, закурил.
— Ждите, может, вам будет письмо, — бросила на него взгляд Валя.
— Хоть бы! — с улыбкой ответил Кеста.
— Как бабуся, как внуки? Чем занимается, где работает Рев, как учатся Леня, Петя, Витя с Любой? — Валя мигом выпалила все эти вопросы, Кеста на них не успевал отвечать.
Потом Валя надолго замолкла. Она держала в руке какой-то конверт и, впившись в него своими черными глазами, замерла. Неожиданно она вскочила со стула, резко повернулась в сторону Кесты и странным голосом почти закричала:
— Деда! Арсентий, Митька и Моисей, дети деда Коники, погибли! Вот эти конверты. В них пришли похоронки!
— Как? Как? Погибли... Все сразу?!
Кесту словно ожег страшный огонь. Он вздрогнул, вскочил и растерянно приблизился к Валентине.
— Да, деда! Такие хорошие люди погибли! Какое горе! — Она рыдала, ладонями закрыв лицо.
Кеста подошел к Валентине, погладил ее по голове. Сам он смахивал кулаком тут же выступившие слезы. Потом старик стал ее успокаивать:
— Валя, тебе надо держаться, тут нельзя плакать. Ведь ты же начальник. Скоро люди придут, кто на работу, кто за письмами. Успеешь наплакаться. Ну, хватит, хватит, успокойся...
С этими словами Кеста вернулся на свое место и сел. Валя подошла к бачку и выпила кружку воды. Открыла краник, смыла слезы. Она села на прежнее место и стала разбирать свежую корреспонденцию. Разобрала почту, подняла глаза на Кесту:
— Деда, извините, но вам нет писем.
— Славу Богу! — глубоко вздохнул Кеста. — Я-то боялся, вдруг и мне придет такая же весть...
— Что вы, деда! Не переживайте, вам никогда не придет такая бумага. Вот увидите, ваши дети все вернутся домой.
— Хорошо было бы! Я уже устал ждать от них весточек или их возвращения. Если сегодня нет писем, буду ждать почту следующей недели.
Кеста успокоился. Он сидел молча и курил. Потом тяжело поднялся:
— Дай, Валя, эти похоронки. Я их отнесу родителям. Они могут меня лучше понять, да и, видимо, у меня больше опыта.
— Хорошо, так и сделаем. Вы, деда, сумеете их успокоить. Проклятая эта война... Все у людей отбирает... Даже детей...
Кеста взял похоронки двумя руками, осторожно сунул в нагрудный карман телогрейки. Попрощался с Валей и вышел.
Родители погибших, Коника Самар и его жена Туру, жили неподалеку, через дом от почты. Перед ними был дом двух братьев — Исэ и Васи. Кеста подумал: «Может, зайти к ним и вместе с ними пойти к Конике?» Остановился. Размышлял вслух:
— Нет! Они могут все испортить. В таких серьезных делах могут поднять панику и погубить все, лучше я один. И спокойнее будет.
Кеста направился в дом Коники. Зашел.
Коника сидел на краю деревянных нар, поджав под себя обе ноги, и курил. Возле печки крутилась Туру, она готовила завтрак.
— Туру, кто-то к нам зашел? — спросил Коника. Он был слепым.
— Ой, дака, Кеста пришел! — поворачиваясь к вошедшему, ответила Туру.
Кеста громко поздоровался. Братья обнялись и поцеловали друг друга. Так они всегда встречались. Кеста сел рядом с Коникой. Туру вежливо подошла к Кесте, попросила его трубку и вернулась к печке. Открыла деревянную коробку овальной формы с нанайским резным орнаментом. Взяла огромный лист самосада, насыпала в него махорки, завернула сигару и зарядила трубку Кесты. Прикурила. Так же вежливо подошла к гостю, подала трубку:
— Дака! Курите, потом ухи из свежих чебаков поедим.
Курили молча. Туру поставила около братьев небольшой нанайский столик. В алюминиевых мисках подала уху, а потом и две кружки с чаем:
— Ешьте, дака!
Кеста не мог есть. К горлу подступил какой-то комок. Старик отпил глоток чая и поставил кружку. Отодвинул чашку с ухой. Вытащил из кармана конверты с похоронками и положил их на столик.
Коника не видел того, что делает его брат Кеста. Он ел с аппетитом уху, громко обсасывая и выплевывая кости чебака на стол.
— Я-то, брат, к вам пришел с плохой вестью! — вдруг заговорил Кеста.
Коника насторожился. Туру перестала есть, села рядом с мужем на краю нар.
— Дорогие вы мои, у вас дети на войне погибли. Об этом я пришел вам сообщить. Вот здесь три конверта с похоронками...
Обе руки Кеста положил на эти конверты и смотрел на них.
— Все трое погибли? — спросил Коника.
— Да, брат! Трое. Похоронки пришли на Арсентия, Дмитрия и Моисея, — со слезами в глазах, дрожащим голосом ответил Кеста.
Коника хотел еще что-то спросить, открыл рот, но не успел. Он, как подстреленный лось, упал вниз лицом на пол, потерял сознание.
Туру стала ползать на четвереньках возле мужа. Она громко плакала и причитала.
Кеста схватился двумя руками за волосы, он стучал кулаками по лбу и плакал. Старик ругал себя за то, что взялся сообщить Конике и Туру такую горькую весть.
— Дурень! Всегда лезу на рожон! Пусть мне, дураку, будет худо! Но жалко детей! Какие они хорошие были! Теперь только один остался — Володька. Он тоже воюет — под Москвой. Если б знать, что такое случится, то Коника не стал бы отправлять последнего сына Володьку на оборону Москвы. Он заставил его аж трижды написать заявление.
Кеста все плакал и плакал, рассуждая вслух.
В доме Коники собрались соседи: Еки, Исэ, Васи, Нелукэ и Ненго. Они стояли в молчаливом недоумении. Никто из них не знал, что случилось. Думали, что дед Коника умер, поэтому пьяные Туру и Кеста плачут. Женщины пытались узнать все у Туру, но вместо объяснения она еще громче кричала. В это время шел на работу соседский сын Фома. Он услышал плач людей и непонятный шум. забежал.
— Что случилось? — спросил Фома.
— Мы не знаем, — ответил Исэ.
Кеста, услышав голос Фомы, открыл глаза, вытер слезы рукавом, с трудом сдерживая рыдания, подозвал его к себе. Кеста подал Фоме конверты:
— Прочти, сынок!
Все замолкли. Только Туру, как во сне, рыдала слабым голосом. В первом письме сообщалось о смерти Арсентия Самара. За боевые подвиги при защите города Москвы, форсировании рек Истра и Днепр он был награжден орденами Боевого Красного Знамени, Красной Звезды и медалью «За отвагу». В письме командира сообщалось, что Арсентий был одним из первых, кто переплыл реку Днепр и уничтожил семнадцать фрицев, в том числе немецкого офицера и пулеметчика. За этот подвиг командование представило его к награде орденом Боевого Красного Знамени. Эту награду Арсентий Самар получить не успел. На второй же день в неравном бою Арсентий Игнатьевич Самар погиб геройской смертью.
Фома открыл второе письмо. В письме командования сообщалось, что Самар Дмитрий Игнатьевич погиб под Сталинградом осенью 1942 года. Находясь в разведгруппе сержанта Александра Максимовича Наймуки, при возвращении с «языком» наткнулся на вражескую мину и подорвался.
Так погиб Дмитрий Игнатьевич Самар. Он был награжден медалью «За отвагу».
Письмо со штемпелем «правительственное» Фома прочитал последним. Адрес на конверте был написан печатными буквами: «Село Кондон Хабаровского края, колхоз «Сикау-Покто», тов. Самару Игнату». Письмо было подписано М.И. Калининым.
В этом письме первый всесоюзный староста благодарил Самара Игната — Конику и его жену Туру за то, что вырастили Моисея Игнатьевича Самара достойным гражданином СССР. И он от имени правительства просил принять глубокое соболезнование в связи с гибелью в воздушном бою первого нанайского летчика Моисея Игнатьевича Самара.
Моисей Самар, летчик-герой, повторил в бою подвиг капитана Гастелло. Направил свой горящий истребитель на колонну немецкой техники. Это случилось возле деревни Васильки под Москвой. В своем последнем бою он сбил три фашистских самолета «Юнкерс-88». М. И. Калинин написал о том, что в мирное время сын Игната Самара оказал большую помощь стране при поиске и спасении героического экипажа сверхдальнего перелета Москва — Дальний Восток на самолете «Родина» — Полины Осипенко, Марины Расковой и Валентины Гризодубовой.
Это было так. Моисей Самар в то время работал телеграфистом. По прямому проводу он поддерживал связь с Москвой. Иногда обеспечивал переговоры самому Сталину, который интересовался судьбой героического экипажа. Аппарат Морзе стоял на почте. Моисей здесь даже ночевал и не уходил отсюда до тех пор, пока не нашли самолет и не вывезли экипаж. Данные, полученные из Керби — ныне поселок имени Полины Осипенко — по телефону, он по прямому проводу передавал в Москву. Завтрак, обед, ужин приносили Моисею мать Туру и начальник отделения Валентина Самар.
В конце письма М. И. Калинин сообщил, что Моисей за последний подвиг посмертно награжден орденом Ленина... В доме стояла тишина. Все молчали и не двигались с места, будто вкопанные или оглушенные после сильного раската грома.
Фома отложил письмо и похоронки в сторону. Вытирая слезы, вышел на улицу.
Люди были ошеломлены. Как можно в один день получить столько горьких вестей?! Как пережить одному сердцу столько горя?!
«Большое несчастье может пройти в маленькую щель. Вот я и стал «щелью» для беды, которая пришла к Конике и Туру», — думал и казнил себя Кеста. Нынешний день стал самым печальным из всех дней его жизни.
С большим трудом Кеста опустил ноги на пол, они онемели. Оттолкнувшись рукой от края нар, старик встал и, медленно переступая, направился к выходу.
По улице он шел тяжело, временами ноги подкашивались и силы покидали его. Но палка, на которую он опирался, помогала держаться. По пути он встретил Алчоана, потом увидел идущую навстречу группу людей. Первым шел слепой Киану, его за руку вела невестка Тайра. За ними шел Дяки, потом — Байбали, Лэнгу, Кана, Суэдэри, Этэкэ. Пикэ вела своего свекра Ангангу, и замыкала шествие Хэнгуди.
Кеста со всеми поздоровался сиплым, охрипшим от горя голосом. Его глаза покраснели от слез, а веки опухли.
Когда старик поравнялся с домом Алчоана, выбежала высокая, белолицая, светлоглазая женщина — жена Алчоана. Ее звали Нати, родом она была из села Сикачи-Алян. Подойдя к Кесте, она упала на колени перед ним, резко поклонилась до земли и встала. Обняла деда за шею и прижалась к его губам левой щекой. Кеста растерянно обнял ее и поцеловал в обе щеки.
— Деда, я иду к ним, что-нибудь сварю. Вот взяла немного сохатиного мяса и пшена, наверно, у них много людей будет.
Кеста кивком головы одобрил ее и пошел дальше.
«Да! Видимо, горе нельзя скрыть от людей. Рано или поздно все равно люди узнают. Свое горе надо обязательно пережить с людьми, а не скрывать. Не зря люди говорят: горе, разделенное с другими, легче переносить», — так думал Кеста, шагая по улице своего родового села Кондон. Он мысленно представлял дом Коники, где уже собралось много людей.
Коника и Туру сидят спокойно, уже не плачут. Они даже чуть рады, что многие сельчане пришли разделить их горе. Сила-то в единстве...
Кеста уже подходил к своему дому. Тут он встретил ямихтинских стариков. Шли Тоско, Чайдака, Дай, Лунгсэ, Ари, Баринга, Декоанди. Он со всеми поздоровался. Кеста стоял до тех пор, пока последний не прошел мимо его дома. Лишь потом он зашел к себе. Анна сидела на нарах. Она была в верхней одежде, только без платка.
— Отец! Давно я тебя жду. Надо идти на поминки.
Кеста удивился:
— Кто вам рассказал?
— Валя, — ответила Анна.
— Но я очень устал, нарыдался так, что чуть Богу душу не отдал. Анна, дай что-нибудь поесть.
Кеста лег на спину. Подозвал к себе Ревку, сказал, чтобы тот сбегал в соседний поселок Сорголь и предупредил о случившемся деда Нерпина и Пэдари Наймуку: «Они поедут на собачьих упряжках, и ты с ними приедешь домой». Рев согласился и исчез за дверью. Покурив, Кеста обратился к жене:
— Анна, чуть не забыл. Забери-ка с собой ту чекушку со спиртом, которую храним для встречи с детьми. Потом я восстановлю.
Анна отказалась наотрез:
— Издеваешься, отец! А если вдруг сегодня приедут твои дети, чем ты их будешь угощать? Подумай! Мне-то не жалко.
— Раз не жалко, то заверни. Все! — Старик стал часто сосать свою трубку.
— Ладно, так уж и быть. Их горе — наше горе, — заворачивая чекушку в газетный лист, рассуждала Анна. Потом она поставила около мужа столик и подала еду. Чай деду налила Люба. Попив наспех чая, они пошли на поминки.
Вот и дом Коники. У входной двери Кеста и Анна встретили фельдшера Матвея Алексеевича Мартыненко. Почему-то его лицо было красным, как перец, из глаз текли слезы, губы и подбородок дрожали. Он обнял Кесту со словами:
— Братка! Поздно, слишком поздно, я опоздал! Я ничего не смог сделать. Коника умер! Какая беда!..
— Как? Коника помер? — спросил Кеста. — Да он же сейчас, недавно был живым.
— Да, помер, братка, — с этими словами Мартыненко исчез за дверью.
— А Валя нам сказала, что умерли дети Коники. Выходит, не дети, Коника помер, — бормотала Анна.
Кеста не стал объяснять Анне случившееся, повел ее в дом.
Около нар на полу лежал мертвый Коника. В доме было полно людей. Все они стояли без движения, без единого звука, как окаменевшие. Состояние людей было такое, будто всех оглушило или контузило.
Кеста подошел к Кане, тот шепотом объяснил:
— Сердце не выдержало. Какое горе!
— Да! Хуже не придумаешь, — ответил Кеста.
Анну он посадил у печки, возле бабушек. Потом Кеста и Кана вышли на улицу. Во дворе они нашли две доски, отпилили по длине покойника и занесли в дом. На краю нар из этих досок и двух табуреток соорудили постамент. Подняли тело покойного и положили на постамент, а сверху закрыли одеялом. Руки и ноги покойного связали матерчатыми ленточками.
Вокруг дома, по обычаю, натянули шпагат, а концы стянули узелком над дверью.
На третий день после смерти все село собралось на похороны Коники. Родственники, земляки, близкие провожали в последний путь Конику и трех его детей — Арсентия, Дмитрия и Моисея. Рядом с могилой отца детям поставили деревянный обелиск.
Туру после смерти мужа стала жить у зятя Чичикэ и старшей дочери Урэктэ. Правление колхоза выдало ей картофель, соленую рыбу и немного оленины. И даже установило ежемесячное пособие в сумме двадцати рублей. Колхоз оплатил и все расходы на похороны.
После похорон Туру почти ежедневно приходила к могилке мужа, к обелиску детям, проведывала их. Она ходила сюда одна, чтобы никто не мешал разговаривать с детьми и мужем. Подолгу плакала, иногда даже теряла сознание. Через год в один из погожих дней бабку Туру нашли на могилке мертвой...
21 декабря 1943 года после окончания четвертого урока всех детей Кондонской начальной школы собрали в большом классе.
Когда ученики расселись по группам и утихомирились, к учительскому столу подошла заведующая школой — Александра Павловна Воробьева. Она, уловив тишину, начала свою речь спокойно, не торопясь, с чуть заметным белорусским акцентом:
— Ребята! Сегодня день рождения Иосифа Виссарионовича Сталина. Эту дату отмечают все трудящиеся нашей страны. Сталин сейчас является Главнокомандующим Ставки Вооруженных Сил СССР.
Александра Павловна кратко изложила биографию Сталина, затем рассказала о героической борьбе Красной Армии с немецко-фашистскими захватчиками.
Безусловно, во всех успехах Красной Армии велика роль Иосифа Виссарионовича Сталина как Верховного Главнокомандующего Вооруженными Силами СССР. Его лозунг: «Наше дело правое, враг будет разбит, победа будет за нами!» — поистине поднял весь народ на историческую битву с врагами, вселил в сердца миллионов веру в победу, и, безусловно, победа будет за нами! Ваши отцы и братья отстаивают эту победу. Только из нашего Кондона участвуют в войне около сорока человек!..
Этими словами Воробьева закончила свое выступление и отпустила учащихся домой. Пашка, сын Неки, и Петька, внук Кесты, почти первыми выбежали из школы. По дороге домой они твердо решили купить портреты Сталина и повесить их дома. Они вместе зашли в магазин. Дождавшись своей очереди, Пашка первым попросил у продавца портрет вождя.
— Молодцы, ребята! Ведь он сегодня родился! — сказал продавец Козелков и подал Павлу свернутый в трубку портрет. За Пашкой портрет купил Петька.
Ребята пошли в дом Павла. Павел рассказал матери, что сегодня день рождения Сталина и что в школе им читали доклад и они услышали о делах на фронте.
— Немцы бегут от Москвы, от Ленинграда и Сталинграда, мы победим. «Враг будет разбит», — так сказал Сталин. Мама! Я купил портрет Сталина. — Пашка развернул перед матерью портрет.
Она отложила работу, бросилась к сыну со словами:
— Молодец, сынок! Я рада за тебя.
Она прижала Пашку к груди и поцеловала. Потом они с развернутым портретом пошли к деду Анганге, который сидел у края топчана с трубкой во рту.
Дед вместо одобрения прыгнул на пол, сжал кулаки:
— Вы что, с ума спятили?! Что вы делаете? Зачем купили портрет этого человека? Он каждый день на смерть отправляет все новых и новых людей. Твоих дядек он тоже отправил на войну! Где они теперь? Гиргу, Боди и Усен — погибли. Их нет. Они — мертвые! Не слышно только о Пиодари, жив ли он?
Пашкина мать Пика и Пашка стояли перед дедом в недоумении и ужасе. Анганга подошел к невестке, ударил ее по лицу. Та убежала в свою комнату.
Старик схватил веревку, молниеносным движением зажал Павла и петлей затянул обе его ноги. Конец веревки он пропустил через металлическое кольцо, прибитое большими гвоздями к потолочной балке, и рывком натянул. Павел повис вниз головой. Конец веревки старик привязал за металлическую ножку большого чугунного камина, схватил прут, на котором сушили чебаков, и стал им бить внука. Пашка орал изо всех сил. Звал людей на помощь. Вместе с сыном плакала мать. Она была бессильна перед озверевшим стариком.
Потом Анганга сел на пол. Он весь дрожал от злости. Из глаз текли слезы, на лбу градинами навернулся пот. Вдруг, вспомнив о чем-то, он вновь вскочил на ноги, подступился к Пашке.
— Не понимаешь, Сталин — убийца! Его солдаты, оперативники, убивают заключенных за малейшие проступки! Особенно если человек убежит из лагеря. Людей расстреливают, как скотов, и только обрезанные уши приносят своему начальнику для отчета! А Алексей Самар, оперативник, работает в катамлинской зоне, он настоящий палач! На его счету десятки смертей. Разве не Сталин дал им такую волю? Разве не он дал им такое право? Разве он не знает этого? Знает! А ты, сукин сын! Купил его портрет и хочешь этим украсить дом! Нет! Этого не будет! Я не позволю, чтобы портрет душегуба висел в нашем доме! Понятно? — говорил Анганга, продолжая бить внука.
Петька стоял у дверей, он был испуган и подавлен поведением озверевшего деда. Опомнившись, выскочил на улицу и побежал домой.
— Деда! Пашку его дед убивает! Он висит на веревке. Быстрее! Бежим быстрее!
Кеста лежал на нарах, отдыхал. Из лежачего положения он, как кошка, прыгнул на пол, схватил телогрейку, висевшую около входной двери, и выбежал на улицу. Петька выскочил за дедом, но не догнал его.
Когда Петька забежал в дом, то увидел Пашку уже лежащим на полу с веревкой на ногах. Он рыдал от боли и страха. Старик Анганга лежал тоже на полу, только вниз лицом, и что-то бормотал. Кеста схватил Ангангу за шиворот и за левую ногу бросил на нары со словами:
— Хватит надеваться! Так можно и убить!
Анганга не стал сопротивляться, лежал.
Кеста снял веревку с ног Павла и поднял его. Тот пуще заплакал. Пикэ со слезами на лице рассказывала про гнев и выходку деда Анганги:
— Он, видимо, хотел убить мальчишку. Если бы вы не пришли, то Павлу был бы конец!
Пикэ поблагодарила Кесту, увела сына в свою комнату. Раздела его до пояса. Из чайника налила в тазик теплой воды, ополоснула лицо сына, руки, грудь и спину. Потом вытерла Пашку тряпкой, переодела в другую рубашку и уложила на кровать. А сама вышла.
— Дака, он же, — Пикэ указала на Ангангу, — кричал, что все трое погибли, это разве правда?
Кеста с удивлением смотрел на Пикэ:
— Как — погибли? Кто погиб?
Тут из комнаты выбежал Пашка и стал рассказывать, что дед Анганга вчера получил похоронку о смерти дяди Усена, а раньше он получил еще две похоронки — на Гиргу и Боди.
— Я их сам читал! Но он велел все это держать в секрете, никому не говорить. Вообще-то он не верит этим похоронкам. Говорит, что все трое вернутся, а дядя Пиодари вернется после войны. Он так видел во сне. Снам верит.
У Анганги было пятеро сыновей и одна дочь Ока. Старший сын Неки погиб на охоте. Вернее, заблудился, его потом не смогли найти. Дочь Ока вышла замуж за Ефима Дигора и умерла при родах. Ефим Дигор в 1942 году погиб под Сталинградом. Девочку выходила и воспитывает бабушка Сампиа.
Павел смело залез на топчан, где лежал дед. Обошел его, встал на колени, чтобы было удобнее, и открыл небольшой дедов чемодан. Нашел все три конверта, они были перевязаны шпагатом.
— Вот они! — Пашка подал Кесте письма в руки.
Старик повертел их недоуменно.
— Неужели и это правда?.. На, Петя, читай! — он протянул их внуку.
Петька аккуратно снял шпагат, из первого конверта вытащил серый лист и стал читать:
— «Ваш сын Самар Василий Семенович погиб при освобождении города Курска...»
— Стой! Дальше не читай. Все ясно.
Кеста забрал письма, снова завязал их шпагатом, как это было, и подал Павлу:
— Положи на место.
Когда Пашка положил в чемодан письма и вернулся к Кесте, Анганга тихо поднялся с топчана и сел рядом с Кестой. Из деревянной коробки он захватил щепоть резаного самосада, набил трубку и закурил. Анганга стал рассказывать Кесте, что вчера заходил человек из военкомата. Он очень торопился, ехал на машине до поселка Дуки. Эту похоронку никто не видел.
— Вообще я этим бумажкам не верю. Потому и прячу, чтобы никто не видел. Брат, увидишь, они после войны вернутся домой. Я в этом убежден! Не могут они быть убитыми. Я не верю...
В душе Анганга продолжал возмущаться и злиться на внука, который своим глупым поступком оскорбил старую душу: «Можно считать, что Пашка смеется, плюет вообще на мое существование, если не посоветуется с дедом, прежде чем что-то сделать, и не спросит, значит, выходит, так».
Анганга обратился к Кесте:
— Брат! Я почему сержусь? Сталин всех моих сыновей отправил на смерть, на войну. Там никого не пожалеют! Друг друга убивают. Если верить этим похоронкам, то давно нет в живых моих детей — Гиргу, Боди и Усена. Остался один — Пиодари. А мой внук Пашка, здравствуйте, купил его портрет и хочет повесить в моем доме. Это разве не издевательство над родным, кровным дедом? Это разве не наглость со стороны внука и его матери? — Анганга ждал ответа или одобрения Кесты.
Кеста спокойно все выслушал и спокойно сказал:
— Тут, брат, Сталин не виноват. Кто на нашу Родину напал? Гитлер, немецкие фашисты, а не Сталин войну затеял. Чтобы войны не было, Сталин даже договор заключил с Германией. А они, гады, все это порвали и пошли на нас войной. Сталин для защиты Родины собрал весь народ. В том числе твоих и моих детей послал на фронт. Видимо, тебе надо ругать и ненавидеть Гитлера, фашистов, а не Сталина! Сегодня Ленька мне рассказывал, что наша армия гонит проклятых гадов с нашей земли по всему фронту, что скоро победа будет за нами. А мы с тобой отпразднуем, брат, победу вместе со своими детьми, как ты сказал, если вернутся. Ты, брат, лучше Пашку успокой, поцелуй, помирись. Он на тебя крепко обиделся. Пашка-то прав, вот ты, глупый дурень, во всем виноват. Не разобрался, а внука обидел, избил.
Кеста позвал Павла, прижал его к груди:
— Не сердись на деда! Он не понимает. Он же глупый, как ребенок. Прости его. Ладно?
Пашка не ответил. Молчал. Кеста еще раз прижал к груди, поцеловал в обе щеки, полез в карман:
— Паша, на пять рублей. Сходи в магазин и купи портрет. Сходите с Петькой.
Через час портрет Сталина в рамке под стеклом висел на стене против топчана деда Анганги...
Кеста стал часто болеть. Ночами его мучила тяжкая тоска, иногда он до утра лежал, не сомкнув глаз. Старик стал часто видеть во сне своих сыновей. Видел их в мирной довоенной обстановке. Вместе с ними он охотился, ловил рыбу, возил грузы для Интегралсоюза, корчевал мотыгами тайгу, сушил юколу, даже готовил дрова. Все это было ему приятно, но очень удивляло старика. Дни пролетали быстро и незаметно.
Однажды пришла к нему мысль, что скоро он умрет, потому что часто стал видеть во сне своих отца и мать, умерших сельчан. Иногда они даже увозили его с собой на нартах. «Наверно, они хотят забрать меня в загробный мир», — заключил Кеста.
Он вспомнил своих внуков.
— А ведь я им не успел еще передать настоящих навыков охоты, рыбной ловли, даже простым домашним житейским делам и то не научил. А все они имеют свои мудрости, тонкости и хитрости. Человеку их надо постичь душой и сердцем. А не просто наболтать ему об этом. Только тогда ты станешь настоящим человеком. Да, я еще не выполнил наказ отца. До сего дня, до старости, не мог найти времени, чтобы рассказать внукам родовые легенды, которые передавались из уст в уста, из поколения в поколение.
После завтрака Кеста послал Любку за Валеркой.
— Я буду сегодня рассказывать самагирскую легенду, — объявил дед.
Дети обрадовались такому его предложению. Скоро Люба вернулась с соседским сыном. Внуки расселись рядом следом, каждый стремясь к нему поближе.
— Ну, слушайте. Эту легенду вы должны запомнить на всю жизнь. Понятно?
— Понятно! — ответил Витька и сам рассмеялся тому, что только он один откликнулся на вопрос деда.
— Запомните, — напутствовал дед. — потом вы должны рассказать легенду своим детям и внукам. А те передадут дальше — из сердца в сердце. Вот так и дошла до нас эта легенда.
Кеста отложил в сторону трубку.
— В седую старину в верхнем течении Амура стояло небольшое стойбище Сикачи. В нем жили в основном семьи самагиров. Однажды в это стойбище пришла эпидемия какой-то страшной болезни. Она косила людей, живые не успевали хоронить умерших. Тогда стали сжигать трупы мертвых. Но тоже не успевали. Начали сжигать дома с покойниками, но болезнь опережала огонь. За короткое время эпидемия унесла почти всех жителей стойбища. Сохранилась чудом только одна девушка. От тоски и страха она ходила по берегу, как немая, не с кем ей было молвить хоть слово. Как-то вечером, когда она смотрела в синеву неба и на безмолвную гладь Амура, над ее головой начал кружить коршун. С каждым кругом он спускался все ниже и ниже. Потом опустился на девичьи плечи и так застыл. После этого случая коршун ежедневно стал приносить девушке какую-нибудь рыбину. Этим она питалась. Прошло время, девушка родила сына, которого назвала Сосо. Мальчик рос быстро, как сказочный герой. Он рано начал ловить рыбу, стал добывать дичь, а чуть подрос, пошел в тайгу и стал охотиться на пушных и копытных зверей. Во время охоты он встречался с людьми, потом породнился с ними, женился. Жена подарила ему троих сыновей. Мальчики выросли, поженились, и у них тоже появились дети. Сосо стал дедом. Когда у младшего сына Поянго родилась дочь, дед подарил ей розовое нефритовое кольцо. Он надел его на красивую шею внучки и назвал се Кармадян, то есть красавица, богатая невеста. Еще вынул дед из своего амбара много всякого добра и тоже подарил милой малышке. Родовой закон гласил, что в будущем, выкупая Кармадян, жених должен будет заплатить за нее калым — тори — по десять хвостов соболя, песца, красной лисы и выдры, рыси, росомахи, енота, барсука, хоря, горностая и белки. Кроме этого он должен отдать три тюка шелка, девять чугунных котлов, до пятисот рублей денег и много разных вещей и одежды.
Прошли годы. Дел Сосо состарился и умер. После его смерти у братьев резко изменились отношения между собой, особенно после дележа отцовского наследства. Все женские ценные вещи целиком были переданы младшему — Поянго. а другие поделены между братьями. По наследству родовое кольцо должно было перейти старшему брату, как преемнику рода, но дед нарушил этот закон. Поэтому между братьями пошли частые споры. Поянго был согласен отдать кольцо старшему брату, но вся беда в том, что девочка выросла и уже невозможно было снять это кольцо через ее голову. Однажды за ужином Поянго предложил братьям: «Давайте сломаем кольцо, чтобы снять его с шеи дочери. Потом я заклепаю его серебряной заклепкой, кольцо станет прежним, не потеряет своего достоинства». Тут-то и случилась трагедия рода.
Старший брат вместо одобрения бросил на пол свою деревянную чашку с едой и крикнул: «Позор! Из-за какой-то девчонки мы будем ломать родовое кольцо! Где ты слышал, что закон можно менять?»
Поянго обиделся до глубины души. В ярости он схватил топор и отрубил голову своей дочери. Окровавленное кольцо бросил своему брату со словами: «Оближи свежую кровь!»
Поянго с соседями и женой похоронили девочку. Одели ее скромно, только в то, что нажили сами, потом погрузили в лодку вещи и, попрощавшись с соседями, поплыли вниз по течению Амура. Кто-то из провожающих крикнул им с берега: «При заходе в какую-нибудь реку поставьте вешку! Наверное, и я поеду...»
Когда наступил рассвет, Поянго увидел плывущую следом лодку, оказалось, что это плыл его друг — охотник с семьей. Он тоже покинул стойбище. Долго плыли они. Однажды к вечеру оказались у устья какой-то реки. Вода в реке была очень чистая, почти бесцветная, и поэтому назвали ее Горин, что значит — светлая. С амурской стороны поставили вешки, а сами стали подниматься выше. На второй день встретили людей на устье притока Горина — Холдами. Здесь люди жили в одном огромном глинобитном доме, в нем был устроен обогревательный очаг — хол. Видимо, от этого слова и происходит название реки Холдами. «Хол» и «да» по-нанайски — устье реки. Люди, живущие здесь, называют себя диэнсэл, то есть род дигоров. Местность и река пришельцам понравились, но для постоянного жительства надо было найти что-то другое. От реки Холдами поднялись еще выше. Добрались до устья Харпина и там решили зимовать, построили глинобитный дом. Сделали задуманное и осенью охотники ушли на промысел. Вернуться домой Поянго и его друг решили только в марте. В пути они наметили продолжить поиск более подходящего места для стойбища.
Зима пролетела быстро. Поянго промышлял по Горину, а его друг по реке Харпин. В середине марта Поянго шел по вершинам сопок вдоль Горина и вдруг обнаружил приток. Вода в притоке отличалась по цвету и вкусу от горинской. Она была мутновато-серого цвета, и Поянго предположил, что приток вытекает из озера. Озеро должно быть солидным, потому что ширина речки была не меньше ширины Горина, хотя течение еле заметное, плавное и спокойное. Поянго закрыл сухой травой лунку, надел лыжи и, поднявшись на сопку, пошел по хребту перевала. Хребет обрывался у небольшой сопки, подошву которой омывала найденная река. С левой стороны виднелась часть харпинской мари. «Харпин» происходил от нанайского «харпи», что значит засечка, сделанная на дереве ножом.
Когда Поянго повернул направо, он ахнул от восторга. Вдали он увидел огромное озеро. Его смежный покров горел и сверкал на солнце огромным слитком серебра. «Значит, я правильно предположил! — воскликнул Поянго. — Озеро есть, значит, и рыба есть...»
Потом до него стали доноситься непонятные, но знакомые с детства звуки — вроде бы шум ветра или шорох листьев. Но ветра не было. Чтобы убедиться в этом, Поянго расплел свою косу и повернулся на все стороны света — волосы не шевелились. Тогда он надел лыжи и по крутой сопке спустился на реку, чуть ли не до середины. Неподалеку парила огромная полынья. Он подступил к ней ближе и ахнул. В полынье, как в сказочном котле, кишела рыба. Она-то и издавала непонятный вначале шорох.
«Здесь будут жить люди! — воскликнул ликующий Поянго. — Я нашел богатство!..»

Кеста надолго замолчал, будто погрузился в забытье, увидел картины того далекого прошлого, о котором рассказывала легенда...
Потом старик будто очнулся.
— Так Поянго вышел на место будущего стойбища Кондон. В этом стойбище мы живем до сих пор, — закончил свою легенду Кеста и взял трубку.
В доме на какое-то время воцарилась тишина.
Вдруг Рев спросил:
— Деда! Откуда происходит название села Кондон?
Кеста молчал. Видимо, он думал о чем-то другом. Его глаза были закрыты. Потом он открыл глаза:
— Рев! Ты старший мои внук. Позови-ка Вала, Евгения и Ефима. Пусть придут на чай. Скажи им, что дед зовет. Вот Люба будет варить нам вкусный обед.
Рев побежал. Первым пришел Евгений Михайлович. Прямо с порога спросил:
— Что, дака, заболел?
— Да нет, пригласил вас на чай. Внуки просят рассказать им легенду, да вдобавок скучаю по вам. Сегодня у меня есть настроение, я и решил отдохнуть с вами.
— Это хорошо! А я-то, дака, признаться, струхнул. Подумал, что с вами плохо, заболел или что еще. Не успел спросить у Ревки, он улетел как вихрь, — улыбнулся Евгений Михайлович.
Вала и Ефим пришли вместе с Ревкой. Гости поздоровались и сели на стулья возле Кесты.
— У меня Рев спрашивает, откуда происходит название села Кондон, — Кеста был в добром расположении духа, как и подобает старейшине рода. — Вот и решил в присутствии вас рассказать внукам свою легенду, — начал дед.
Он сделал паузу. Все угомонились, настроились слушать об очень дорогом и святом.
— Люди по-разному толкуют, — начал Кеста. — Одни считают, что на месте села рос кедр — колдон. От времени это слово могло измениться в произношении. Стали говорить не «колдон», а «кондон». Другие считают так: «кондон» происходит от двух слов — «кони» и «до» — род медвежатников. Когда охотник возвращался домой с медведем, он вскрикивал: «Ко! Ко! Ко!». А слово «до» означает — род. «Копило» — род медвежатников. Возможно, отсюда и пошло название древнейшего стойбища Кондон.
Наши кондонские охотники издавна славились мастерством охоты на медведя. Они даже живых медведей поставляли ульчам на медвежьи праздники, которые устраивались ежегодно.
Но есть и другие предположения. Некоторые старики считают, что название села пришло из древних веков, его принесли сюда первые пришельцы. Они и дали стойбищу название — Кондон. Вот как рассказывает об этом легенда.
У Поянго было два сына. Старшего звали Дехами, младшего Несикэ. Несикэ переселился на реку Кур и там обосновал стойбище Кондока, в честь Кондона.
Дехами жил в Кондоне до старости и смерти. Про него созданы разные легенды и сказки. Родовой строй обожествлял своих родоначальников, это не обошло и Дехами. Вот одна из легенд.
Во время охоты Дехами встретил лесного человека—великана Калгаму. Тело его было покрыто волосами. А рост, наверное, более трех метров. А на руках всего по два пальца. Дехами знал легенду, что Калгаму при встрече с человеком охотится только за его половым органом. Он вырывает его, и человек погибает. Чтобы избежать этого, Дехами взял широкую кожаную лямку, обмотал ею себя между ног, затянул узлом, а концы лямки заткнул за пояс и завязал. При схватке с Калгаму Дехами решил победить страшного лесного человека его же методом. Дехами схватился за половой орган Калгаму и с силой вырвал. Калгаму исчез, но у Дехами в руках оказался мешочек - сокровище — калдами.
Вечером в своем биваке Дехами стал рассматривать добычу. Он увидел, что калдами состоит из множества звериных коготков и шерстинок, прилипших к куску древесной серы. Легенда говорит, что Дехами завладел сумкой счастья, сумкой звериных душ, сумкой богатства и сокровищ. Он стал святым человеком. Дехами положил калдами и кожаный мешочек и спрятал в походном кожаном ящике, который возят охотники на вьючных оленях. После встречи с лесным человеком Дехами не мог уснуть три ночи и три дня. Под его подушкой постоянно раздавался голос человека: «Отдай калдами!.. Отдай калдами!.. Отдай калдами!..» После третьей ночи голос умер. В ту же ночь к Дехами пришла женщина-невидимка. Видно было только ее руки, которыми она выполняла какую-либо работу. Она стала его женой и в то же время слугой. Она варила еду, сушила и штопала его одежду и обувь, готовила охотничье снаряжение к промыслу. Только перед сном она незаметно кормила сохатиным жиром волшебную собаку — ёмбой индани. Затем женщина давала собаке задание и только после этого ложилась рядом с Дехами.
Волшебная собака за ночь обегала десятки километров в окрестностях. Она сгоняла всех соболей на самострелы Дехами. Если зверей оказывалось больше, чем самострелов, то тогда одна стрела убивала до трех соболей. Первого — самострелом, второго — ударом спускового крючка, а третьего — ударом кожаной тяги лука. За два-три дня в окрестности исчезали соболи. Об этом Дехами узнавал так: в самострел попадала тушка соболя. Значит, пусто в окрестностях. Надо уходить! Сняв все свои самострелы, он переезжал на другой участок. С Дехами невозможно было вместе охотиться. Его напарник часто оставался без добычи. От него отказался даже его родной брат Несикэ. Он переехал на Кур. Дехами иногда хотел поесть талы. Стоило ему шепнуть об этом жене-невидимке, и утром на первом же биваке на самостреле охотник находил замороженную талу: куски ленка, тайменя. Иногда это был даже сазан или осетр.
Про Несикэ люди рассказывают так.
Когда он переехал на Кур, на берегу реки начал молиться. Снял свой кожаный фартук, постелил перед собой. На фартук поставил пиалу с кашей и рюмку водки. Стал кланяться. Неожиданно закапал дождь. Вместс с дождем упали на его фартук слитки серебра величиной с горошину. Их было до двух десятков. Из этого серебра он сделал себе бурханчика — духа эдехэ. Несикэ стал сильным и известным охотником. Разбогател. Жил в довольствии и без нужды. Бурханчик очень помогал ему в жизни. Говорят, во время охоты кто-то утащил у него этого эдехэ. С этого времени на его судьбу и род обрушились несчастья. Во время эпидемии почти все население стойбища Кондока вымерло. Умер и сам Несикэ. Узнав о такой беде, его брат Дехами послал лодку — халико за прахом Несикэ. Посланцы добрались до стойбища Кондока, но в живых застали здесь только молодую женщину, вдову, и грудного мальчика, внука Несикэ. Она его кормила своей грудью. Женщина лишилась мужа и первого ребенка во время эпидемии. И бабушка, жена Несикэ, перед смертью устроила этой женщине и внуку побег из стойбища Кондока. Только так они и спаслись от смерти. Кондонцы забрали сирот и привезли в Кондон.
Чтобы не занести болезнь в стойбище, посланцы сожгли труп Несикэ. А прах собрали в деревянную коробку из-под табака, доставили в Кондон и по нанайскому обычаю похоронили. Вдове и внуку Несикэ кондонцы построили отдельный глинобитный дом. Потом помогли им во всем. Вдова не стала выходить замуж. Она воспитала внука Несикэ до совершеннолетия и от него родила сына, чтобы восстановить род Несикэ. Говорят, что так она исполнила свою клятву, данную бабушке.
И теперь в Кондоне живут потомки Несикэ. Самый старший из них сейчас Байбали. У него есть сын Вала. И у Валы есть тоже сын — Валерий.
Кеста с улыбкой указал пальцем в сторону Валы, а потом на Валерия:
— Вот они сидят! — и громко рассмеялся. — Вроде все рассказал... — Кеста достал трубку и начал набивать ее табаком.