Самар Е. В.
Трудные тропы. Манга покто: Повести.
Хабаровск, 1992
Стр. 5-109
Распознавание: Панкова Марина Сергеевна


ТРУДНЫЕ ТРОПЫ
Посвящаю верному другу жизни, моей жене Елене Ивановне Самар.
Автор

Сонливая Девятка, набухшая до предела от частых дождей и ливней, несла разноцветные листья и всевозможный мусор осени. Берега и сопки пестрели всеми красками, как обычно это бывает на Дальнем Востоке. Только хвойные деревья стояли важно, сохраняя зеленую окраску. По утрам над рекой густо стлался туман. Но сердитое дыхание озера Эворон рвало его на клочья и уносило в высокую синеву неба навстречу лучам восходящего солнца. Со стороны сопок Каличо, Харпичан, Ургули и Чана доносился рев лосей, а некоторые сельчане даже слышали драку быков из-за самок. Со свистом проносились небольшие косяки уток и куликов. А над селом стали вытягиваться в треугольники стаи гусей, цапель и реже — лебедей. Их прощальные крики сельчане слушали с грустью. Да, лето пролетело! Позади пора сбора и заготовок черемши, ягод, грибов и юколы. Все минуло.
— Да, братка, и нам пора готовиться к охоте, а то и мы, и кондонские братья еще и пальцем не пошевелили. После кетовой все лежим да лежим, как косолапый в берлоге.
Кана обращался к Нерпину, но ответа не дождался.
— Недавно из Боктора Кочи на оморочке приплывал к сыну, — продолжал Кана. — Двустволку привозил. Во время охоты на уток поспорил с моим сыном на озере: у кого богаче трофеи будут. Му и мой Герка далеко обставил его: за два дня убил сто семь уток и тринадцать гусей. Завернул свою добычу в полог и волок три километра по берегу озера. И выиграл ружье у Кочи. В день приезда в Ямихту Кочи позвал свидетелей. В их присутствии он отдал ружье моему сыну как победителю. Кочи говорит, что в этом году много кедровых орехов. Уже проходная белка встречается, значит, охота на нее будет удачной. Надо торопиться с выездом, а то амурские промысловики собираются выехать на богатые участки: Дядгитин, Холдами, Таломду. Надо промысловые места занять до них.
Нерпин повернул к берегу, где стоял его лабаз:
— Видишь! Юкола сохнет. Будет готова через день — я через день готов, будет готова через неделю — я через неделю готов быть твоим напарником. А пока я тебе не попутчик. Валяй, ищи других. А еще лучше давай вот что сделаем: пойдем в Кондон к своим, там обо всем и перетолкуем. Сперва надо договориться, кто и с кем будет охотиться, а потом каждый решит, кому и что брать. Тут надо все учесть: и палатку, и печку, и пилу, и топор... А по мелочам разве мало? Чайник, кастрюля, чашки, кружки, ложки...
— А ты еще про собак забыл, — подсказал Кана.
— И собак надо, корм для них брать — сушеную юколу и кетовый костяк. Видишь, сколько дел? — проговорил Нерпин. — Так что давай пошли в Кондон.
Неторопливым шагом братья двинулись в село. Между их селами было не более километра. Тропинка тянулась через лес и вывела к ручью. Через него перебрались по стволу огромной лиственницы.
На дворе у Киану суетились люди. Было слышно, как хозяин дома громко отдавал какие-то указания. Его дети Алексей и Трофим помогали отцу вместе со сверстниками. Челпанга и Кускэ у Алексея, Серо и Гиохатон у Трофима были хорошими помощниками.
— Видимо, оморочку делают, — предположил Кана.
— Да, пожалуй, — согласился Нерпин.
Гости незаметно подошли и встали сзади детей, сидевших на крайней доске тротуара.
— Ну, здравствуйте, строители оморочки! — полухриплым голосом приветствовал Кана.
Все разом обернулись в сторону гостей, ответили на приветствие. А Киану вскочил и с радостью бросился к братьям. Нерпин и Кана обнялись с ним, и Киану заставил всех поклониться гостям. Когда с приветствиями было покончено, гостей пригласили на чай.
— Мы не на чай пришли к тебе, братка, а по серьезному делу, надо сегодня обговорить многое, а то завтра поздно будет, — ответил Кана.
— Вот и хорошо! За чашкой чая и поговорим о делах, — настаивал Киану.
— Давайте-ка лучше побыстрее соорудим оморочку. Нас вон сколько! — указал Кана на детей. Те разом расхохотались. — А потом и чайком побаловаться можно, — продолжал Кана. — А кому, кстати, оморочка?
— Мне, — ответил Алексей.
— И моя помощь пригодится, — сказал подошедший Дяки.
Он поздоровался с братьями, сел рядом с Кана и закурил.
Во время очередного передыха Киану предложил рассказать детям любимую скороговорку «деуруэн» за их добрую помощь.
— Ну что ж. Садитесь поближе, дети, и слушайте, я буду говорить очень быстро, попытайтесь понять и запомнить, — улыбнулся Киану.
Когда установилась тишина, он начал:
— Дэуруэн!
— Дел-дел! — Сдирают бересту, очищают чисто.
— Дел-дел! — Заранее готовят деревянную часть.
— Дел-дел! — Собирают серу, кипятят в котле.
— Дел-дел! — В два слоя клеят бересту так.
— Дел-дел! — Чтобы днище стало прочнее доски.
— Дел-дел! — Кладут на них шпангоуты, крепят бруски борта.
— Дел-дел! — Деревянные гвозди забивай смелей.
— Дел-дел! — Они пройдут так ловко, как прошло сверло.
— Дел-дел! — Силой гнут борта, вяжут их ремнем.
— Дел-дел! — Делай нос, а потом корму.
— Дел-дел! — Берестяной кубрик будет на носу.
— Дел-дел! — Маховые весла делают весной.
— Дел-дел! — А крадучие только из бывших топляков.
— Дел-дел! — Тальниковый шест положи на нос.
— Дел-дел! — Вместо чумашки отрезай кочку.
— Дел-дел! — Без шума воду из днища соберешь.
— Дел-дел! — Смелей, Алеша, садись на колыбель.
— Дел-дел! — Сейчас ты помчишься на озеро стрелой.
— Дел-дел! — Утку и рыбу привези домой.
— Дел-дел! — Лосиное мясо на зиму суши.
— Дел-дел! — Из рога изюбра лекарство вари.
— Дел-дел! — Наверняка отыщешь счастье свое.
— Дел-дел! — Смелей, Алеша, садись на оморочку.
— Дел-дел! — Сейчас ты помчишься на озеро стрелой!
— Вот и все, дети. — Закончил Киану скороговорку. Он выпалил ее очень быстро.
Выражая благодарность деду, дети захлопали в ладошки, их поддержали и взрослые. До прихода братьев Киану успел соединить только три куска бересты для днища. Места соединения заклеили холстинной тканью. Так прочнее будет.
— Старшим мастером назначаю Кана, а все остальные — подмастерья, — громко заявил Нерпин. — Мы с Дяки будем главными мастерами. Ясно?
— Раз так, то я начинаю, — сказал Кана. Он сел по-нанански возле днища и попросил смолу. Кана ловко принял кастрюлю с кипящей смолой и вылил ее на днище. — Давай еще! — А сам деревянной лопаткой стал аккуратно разгребать смолу по всему днищу. Когда он это закончил, то попросил бересту для второго слоя. Трофим подавал куски бересты, а Кана ловко их укладывал на днище. Когда со вторым слоем было покончено, Кана положил широкие доски и прижал их толстыми чурками. После этого он объявил перекур.
— Алексей! Борта твоей лодки теперь и дробь не возьмет. А вот днище, по словам знатока Дяки, и пуля не пробьет, — пошутил Нерпин. Все засмеялись.
После перерыва деды сели вокруг заготовок и начали укладывать продольные рейки — делта. Эти рейки длинные, они чуть потолще и шире штукатурной дранки. Их заготовляют обычно зимой, во время охоты, из расслоенных лиственниц. На делта стали укладывать шпангоуты — итэ. Их кололи из елочной чурки длиной в полтора-два метра и ровно строгали. А перед этим делта держали в воде два-три дня! На среднюю часть оморочки для прочности шпангоуты укладывали чаще, а к носу и корме — реже.
Борта оморочки обычно делают из двух брусьев. На нижний кладут бересту, продольные и поперечные рейки, а на них уже верхний брус. Потом соединяют все деревянными гвоздями, просверлив вначале специальной нанайской дрелью — лунгу. Деревянные гвозди изготавливают из сухой лиственницы. Теперь-то, правда, уже применяют и железные гвозди, но деревянные лучше железных. Как только в борта забили последние гвозди, подняли носовую и кормовую части. Кана посоветовался с братьями, где будет изгиб борта и днища. Эти места очертили древесным углем. На левый борт по черте положили шест. На него встали все — и старики, и дети. Разом взялись за левый борт и по команде Кана стали с силой гнуть. Борт сперва хрустнул, потом стал постепенно гнуться по всей длине будущей оморочки. Отдельные шпангоуты полопались, их потом заменили. Наконец борт принял нужную форму и высоту. То же самое сделали и с правым бортом.
— Так держать! — подал команду Кана. — А теперь крепите борта!
Алексей, Трофим, Кузьма и Челпанга кожаными ремнями в трех местах затянули оморочку.
— Можно опустить, — Кана как с живой обращался с оморочкой. Она застыла в заданном положении.
— Молодцы, ребята! Очень хорошо затянули ремни, — похвалил Нерпин.
Все облегченно вздохнули и сели на край тротуара. Пока старики курили, Алексей и Трофим в трех местах установили поперечные перекладины — хулки. Они надежно держали борта в нужном положении. Ремни снимут через сутки, когда хорошо застынет смола и высохнут шпангоуты. Чтобы завершить работу, Кана и Киану сели на носовую часть, а корму поручили завершить Алексею с Трофимом. Нерпин подзадорил даже мастеров: кто раньше и лучше выполнит работу? Он достал из кошелька серебряное кольцо и положил его на чурку.
— Вот приз! Определять победителя будут все.
Заготовки для носа и кормы были установлены почти одновременно. Внутреннее крепление заготовок к бортам установили тоже почти враз. Укрепили кольцеобразные шпангоуты взамен лопнувших, воронкообразную бересту заклеили смолой — для прочности носа оморочки. Здесь получился небольшой кормовой кубрик. Ловко срезали торчащую над бортами бересту. Быстрее стариков все это сделали Алексей и Трофим. Хорошим оказалось и качество работы.
— Победили! — закричали и захлопали в ладошки ребятишки.
Все столпились возле оморочки, любовались ее красотой, изяществом конструкции, прочностью.
— Ну что ж, Алексей, принимай приз, — заулыбался Нерпин. Он взял его левую руку и надел кольцо на палец. Потом обнял его и поцеловал. Трофим с завистью смотрел на брата. Отвернулся, взял чайник с колодезной водой, сделал несколько глотков и сел на еловую чурку. Это заметили все. Кана медленно подошел к Трофиму.
— Вот и твой приз! Получай... — С правой своей руки он снял кольцо и надел на руку Трофима. Тот, растроганный, склонился перед Каной на колени:
— Спасибо, деда!
— Будь здоров, сынок! Не потеряй кольцо, носи как память обо мне, и пусть оно станет для тебя счастливым.
Оморочку положили на небольшие скамейки, придавили чурками и досками, чтобы порывом ветра не сбросило ее. Из дома вышла дочь хозяина Динэ, угостила детей горячими жареными лепешками.
У порога по очереди мыли руки из бронзового рукомойника. Потом старики стали степенно заходить в дом Киану. Все расселись на нарах, устроенных с левой стороны дома, у стены. У окна заняли место Нерпин, за ним — Кана, рядом Анганга, который пришел по приглашению Киану. Дальше — Дяки и Байбали. Возле выхода сел Киану. Они сидели по-нанайски, поджав под себя ноги, и курили. Табачный дым наполнил огромный рубленый дом с двумя очагами и висел под сводом потолка. Только небольшая часть дыма уходила на улицу через специальное отверстие — чонко.
Кана предложил два варианта по выезду на охоту. Первый: на трех лодках, и каждый со своим напарником. Второй: на одной лодке Халико. Если ехать на одной, то потребуется небольшой ремонт.
— Я один не осилю, хотя это и моя лодка...
После небольшого совещания было решено идти на одной лодке, а ремонт сделать завтра же. Труднее решался вопрос с напарниками. Однако после небольшого спора решили так: Киану будет охотиться с Дяки. Участок промысла — Харпин; Байбали, Ангагна пойдут на Дядгитин. Нерпину и Кана достался участок Холдами. Все эти участки были хорошие, леса там в основном — кедрач. Продукты решили закупать завтра же, обговорили, кто и что будет брать в дорогу. Выезд — через неделю.
— Вроде обо всем договорились? — спросил Киану.
— Да, — твердо ответил Кана.
Киану рукой дал сигнал старшему сыну. Тот взял бутылку с водкой и фарфоровую рюмочку — кочи, в которую входило не больше шести наперстков, и подошел к Нерпину. Алексей налил в кочи водки, взял рюмку двумя руками и подал тому. Сам встал на колени:
— Дед, благослови меня на удачу в жизни!
Да, Алексею не везло, что называется. Первая жена, которую он очень любил и ждал от нее детей, умерла после первых же родов, оставив на его руках грудную дочь — малютку Маро. Вторая оказалась непостоянной. Когда Алексей был на охоте, она не выдержала одинокую постель и ушла к другому. И с охотой все идет не так, как надо. В прошлую зиму в марте он вернулся домой с пустыми руками. Палатка сгорела от печи. В огне погибли и добытая пушнина, и боеприпасы, и продукты. За трое суток пути до села Алексей и сам чуть не замерз.
Дед Нерпин долго что-то шептал, потом обмакнул указательный палец в кочи с водкой, щелчками стал посылать капельки спиртного во все стороны, угощая духов. Чуть пригубив, начал читать родовые нравоучения.
У Алексея сильно устали колени. Плохо оструганная половица шершава. От этого колени сначала болели, потом вообще онемели. Наконец, Нерпин выпил содержимое кочи, предложил Алексею встать, поцеловал его. Из левой руки Нерпина выпала кочи и разбилась вдребезги.
— Ти, тавори, улэмбэни! — воскликнул старик. (Вот натворил!) Он попросил вторую кочи. Ее Алексею подала мать со слезами:
— Сын, у тебя нет счастья! Какое горе!
Алексей налил водку в кочи и хотел подать Кана, но в это время Нерпин вытащил из ножен нож и подал его Алексею:
— Гэ ми онилаи! (Нож твой грех отрежет, даст счастье!)
Алексей вспыхнул от радости, что дед дарит ему свой охотничий нож, и подал ему кочи. Дед залпом выпил, сказал напутственно:
— Не теряй мои подарки...
Теперь Алексей подошел к деду Кана. Налил в кочи водки и двумя руками подал ему. Встал на колени. Кана чуть меньше Нерпина продержал Алексея на коленях. Пожелав ему добра и счастья, удачи на промысле, предложил встать. Алексей поклонился, касаясь лбом пола, и встал. Кана прижал его к груди и по обычаю поцеловал. Так Алексей обошел с бутылкой всех дедов и, наконец, встал на колени перед отцом. Киану продержал сына дольше всех.
Он начал с того, что отец — это Бог неба, а мать — Богиня земли. Потом начал читать нравоучения, почти повторяя предыдущих. Ругал его, обвинив в том, что умерла у него первая жена и ушла к другому вторая. Укорял за плохое воспитание своей дочери Маро. Алексей плакал, не стыдясь окружающих. Когда отец стал обнимать его и поцеловал, то Алексей уже рыдал от всей души. Потом он ушел в дальний угол, лег на кровать и накрыл голову полотенцем. Байбали ударил по затылку Киану так резко и неожиданно, что все обернулись в их сторону.
— Зачем так сильнй ругаешь старшего сына? Он же не виноват, что жена умерла при родах. Почему ты тогда не спас ее? Вместо врача ты в дом позвал шамана Бали в то время, когда Алексей был на охоте. Ты свою вину не перекладывай на сына. Это грешно. Сын у тебя хороший мужик. Вежливый, обходительный, известный охотник. А что не повезло ему в прошлую зиму на охоте, он не виноват. Он много добыл тогда белки, но вся пушнина вместе с палаткой сгорела. Так нельзя, брат, — поучал Байбали.
Киану сидел, опустив голову. Потерянным взглядом обвел братьев. В их глазах прочитал укор, осуждение и даже некоторую ненависть. Киану резко отвернулся в сторону и опустил голову. Гнетущее положение спасла жена, она стала приглашать дедов к столу... За обедом еще раз уточнили примерный срок выезда на охоту, кому и что взять с собой для ремонта лодки, место охоты. Дяки и Киану решили вместо Холдами выехать на промысел на Гэрбилэн.

Через неделю настал и день выезда. Охотничье снаряжение Кана с Нерпином погрузили в лодку с вечера. Оставалось уложить продовольствие и корм для собак. Груз разместили от кормовой перекладины и закрыли пологом. Лодку привязали за два воткнутых в илистое дно шеста на расстоянии десяти метров от берега. Соседи, находившиеся на берегу и помогавшие с погрузкой, одобрительно смотрели на братьев. А те, довольные помощью, расположились возле них и закурили. Неожиданно Кана сказал:
— Брат, наверное, младшую жену возьму с собой на охоту. Нам в тайге потребуется женская рука: обед сварить, собак накормить, дров заготовить, воды принести... Да разве мало дел в тайге. Моя жена Кули может снимать шкурки с белок, да и палатку будет охранять от незваных гостей. Только для нее надо взять ружье. — Затянувшись несколько раз трубкой, Кана продолжил: — Лет пять назад я брал ее на охоту. Она тогда более ста белок добыла. Метко стреляет. Да еще и выгодно: ее пушнина пойдет мне в план! — Он громко рассмеялся.
— Конечно, вам с ней будет хорошо и удобно, — подковырнул Михаила.
— В доме есть кому вести хозяйство, есть кому поддержать огонь в очаге, — высказал свое одобрение Лунгсэ.
— Значит, берем? — повернувшись к Нерпину, спросил Кана.
— Смотри сам. Мне она не помешает. Ты, наверное, боишься замерзнуть зимой в спальнике, — расхохотался Нерпин.
— Сынок, беги в амбар за переломкой. Ружье лежит на верхней полке. Гильзы в берестяной коробке. Возьми штук двадцать—тридцать и неси сюда.
Гоаран мигом скрылся за большим рубленым домом и побежал на край огорода, где на шести столбах стоял амбар. Переломка была очень удобная и легкая, тридцать второго калибра. Кана проверил спусковой крючок, боек и ударник, переломил ружье и посмотрел в ствол. Он зеркально блестел. После осмотра ружья Кана подал его сыну и приказал положить в лодку.
С береговой стороны двора стояла дощатая кухня. Здесь женщины готовили прощальный ужин. Всем заправляла старшая жена Каны — Чайдака. Ее красивая осанка, плавная походка, умное лицо и проницательный взгляд относили ее к редчайшему типу женщин рода. Ей было около шестидесяти. Все женщины Ямихты выполняли ее указания беспрекословно, с большим желанием. Похвалу Чайдаки считали большой наградой, и заработать ее было не так-то легко. Главным поваром, как всегда, была вторая жена Каны — Малака. Она из рода Альчика. Рослая и сильная, с мужской походкой. Почти вся домашняя работа лежала на ее плечах.
Первая жена не подарила мужу ни одного ребенка. Это было ее недостатком. Но никто об этом даже не заикался. Малака родила двух сыновей — Гоарана и Порта, дочь Таню. Третья жена — Кули — родила единственного сына — Виктора. Она всегда скромно улыбалась, хотя иногда на ее душе будто кошки скребли. Сейчас Кули в дальнем углу резала моченую юколу — ола для холодной закуски с черемшой. Мато ей на ушко шепнула, что муж берет ее с собой на охоту. Она очень обрадовалась этой вести, лицо заалело от волнения. «Хоть отдохну от заслуженных и незаслуженных упреков», — думала она.
Только второй раз за их семилетнюю жизнь она будет наедине с мужем. Пять лет прошло с первой совместной охоты. Именно тогда она забеременела и потом родила сына. Все эти воспоминания мигом пролетели в голове. Кули так разволновалась, что хотела встать и пойти напиться воды, но, уловив взгляд Чайдаки, не посмела встать с места и продолжала работу. Однако волнение не проходило, и случайно Кули порезала указательный палец левой руки.
— Энэ! — крикнула она и зажала порезанный палец правой рукой.
Чайдака посыпала на рану из своей дай — трубки — пепел, завязала лоскутом от старого халата. Резать юколу она посадила жену Барина — Дёкоанди, а Кули с упреком отправила домой готовиться к отъезду на промысел. «Смотри-ка, и это она знает», — уходя, подумала Кули.
Рисовый навар — бода и кашу готовила Ари, жена Лунгсэ. После смерти брата на охоте вдова покойного с детьми живет в доме Каны. Ее старшая дочь Бедзе жарила лепешки в чугунном котле. Ее братишка Лохоа любил одиночество и всегда находился в стороне от семейной суеты. И сейчас его не было среди детворы и взрослых. Этому никто не удивлялся, привыкли.
Не занятые на кухне женщины Почо, Кирбэ, Сайлэкэ и Агоанди сидели вокруг полога — тойкса и перебирали бруснику, готовя ее к столу. Женщин веселила своими сплетнями Мато. Она всегда знала все новости Кондона, Ямихты и Сорголя. Как ей это удавалось, никто не ведал.
Наконец, ужин был готов. В доме на трех столах расставлена еда. Кана пригласил людей в дом. У входа с ведром воды и ковшом в руке встречала гостей Кули. Она поливала на руки воду старшим и подавала полотенце. Потом помыли руки женщины и дети. За дальним столом сидели старики. Их разместил сам Кана. Не хватило лишь места Альчика Барину. Его Кана посадил за вторым столом вместе с молодыми парнями. За третьим столом разместились женщины. За стол села и Чайдака, а Малака и Кули ухаживали за гостями. Когда все расселись, Кана достал из ясеневого буфета пятилитровую бутыль с водкой. Гара, сын Хомано, вслух удивился:
— Вот это да-а! Отец бутылки, наверно! — Все засмеялись, видя удивление парня.
От смеха Барин закашлялся и, с трудом опираясь на палку, вышел из дома. Хозяин обошел столы, наполняя рюмки водкой, сел на стул. Открылась дверь, и Барин появился у входа.
— Нехорошая примета, никогда со мной такого не случалось, — произнес Барин. Медленно, покачиваясь, как маятник, он прошел на свое место. Не садясь, взял стопку и стоя выпил. Стал закусывать.
— Мы тебя как порядочного ждали, а ты с ходу, да еще и вдобавок стоя. Вот это действительно нехорошая примета, — упрекнул Михайла.
Хозяин поднял свою рюмку и попросил гостей выпить за здоровье всех присутствующих и успешный промысел в эту зиму.
После ужина, когда была убрана посуда, все сели возле большой кирпичной печи. Кана любил рассказывать про старину. Его с интересом слушали все, особенно дети. Так было и на этот раз.
— Ладно. Редко собираемся вместе, а потому расскажу историю чонгинских и ямихтинских самогиров, — согласился Кана. — Вообще-то все самогиры — пришельцы. Самары, которые живут в Наане, — племена нанагиров из Забайкалья. Здесь кондонские Самары с ними побратались. Отдали им железный топор. Они приняли хала (фамилию, дословно — хомут) Самар, а свое стойбище назвали Наан, и честь нанагиров. Позже побратались и с нашими отцами. Теперь мы люди одного рода. А вот ваши деды, чопгинские самогиры, — Кана обратился к Дениске, сыну Юльту, — жили напротив стойбища Сарголь. Это стойбище называлось Чонги.
Ваши предки были нигда, то есть негидальцы. Они жили на реке Амгунь, между устьями Нилана — левый приток Амгуни — и Ольджакана — правый приток, с охватом берегов Чукчагирского озера. В пятидесятых годах девятнадцатого века здесь был страшный голод. Люди покинули насиженные места, ушли с Амгуни через Досими на озеро Эворон и вышли на реку Девятку. Тут наши деды с ними и встретились и приняли в свой род. Теперь вы самогиры. Спуск ваших предков происходил летом на лодках, а кто двигался зимой, лодки волокли за собой. Многие шли пешком.
Ваши деды народом были неспокойным. Нередко враждовали с родом Чукчагир. Об этом одна дошедшая до нас легенда. Постоянно чукчагирские охотники конфликтовали с чонгинскими. Спор, случалось, решали дракой — мукэчэн, то есть фехтовали на длинных палках. Кто слабее был, тот получал по голове удары или лишался пальцев. Однажды один из чонгинских охотников с женой охотился возле озера Чукчагирское. Вечером сели за ужин на своем биваке при свете лучины. Вдруг они услышали сердитый голос. Он требовал выйти таежникам из берестяного шалаша, нарушил трапезу. Чонгинец схватил копье и хотел выйти из шалаша. В это время брошенный пришельцем дротик пробил берестяной шалаш, угодил в бедро охотника и перебил кость. С копьем в руке он пополз к выходу и уже было достиг его, но в это время второй дротик угодил охотнику в грудь. Смертельно раненный чонгинец упал у входа. Жена завыла, глядя на умирающего мужа. Чукчагирец вошел в шалаш, забрал добытую чужую пушнину и исчез. Уже за дверью он крикнул:
— Уходи! Сегодня же... Если завтра будешь здесь, приду и тебя убью.
Жена убитого охотника собрала свои вещи, села на оленя и ночью покинула стан.
В большую воду из озера Чукчагирское в озеро Эворон на лодке можно попасть по речке Досими. Вот по этой-то речке и отправили чукчагирцы лодку в Чонги с посланцами. Они должны были решить вопрос о мирном урегулировании скандала. Посредником — манга — отправили старца. Взамен убитого охотника он вез сына убийцы. В сиротском доме тот должен был стать слугой. Остальные четверо были гребцами и советчиками. Когда лодка причалила к берегу стойбища, чонгинцы, узнав, кто прибыл, стали выбегать из жилищ с копьями и дротиками. Они окружили лодку, старейший из хозяев решил установить — кто основной виновник. Он, как кошка, прыгнул в лодку, прижал посредника к кормовой перекладине и взмахнул над ним ножом.
— Кто убил моего сына? Говори!
Растерявшийся старик указал на мальчика, сидевшего за гребным веслом у самого носа лодки:
— Его отец убил...
Чонгинец двумя прыжками подскочил к юноше и с ходу ударил его ножом в грудь. Не вытаскивая лезвия, он провел им вниз. Остальных избили до полусмерти и отправили обратно. Так расправились чонгинские самогиры с чукчагирскими посланцами...

Кана попросил у Бедзы холодной воды. Потому выбил пепел из трубки, снова набил ее самосадом и закурил. Под впечатлением услышанного все молчали.
— Деда, расскажи еще... — попросил Гара.
— Правильно. Кана, расскажи про другие роды — Альчека, Наймука, а закончишь своими ямихтинскими самогирами, — поддержал просьбу Гара Нерпин.
— Ну, слушайте. К негидальцам также относится и род Альчека. Вот здесь сидят Барин, Тосто. Их предки жили на речке Ольджакан, что вытекает из озера Чукчагирское и впадает в Амгунь, здесь же обитал и род Чукчагир.
Кана засмеялся:
— Хорошо, что наши деды, ямихтинскис самогиры, спасли их от голода. А то ни Тосто, ни Барина не было бы сегодня с нами.
Старики засмеялись, дети, глядя на них, тоже стали хихикать.
— Ваши предки были благородными людьми, даже сохранили за нами родовую фамилию — Альчека, — добавил Нерпин.
— Да! С тех пор и вы носитесь за нами, как собачка за хозяином, — смеясь, сказал Кана.
Барин не выдержал и вскочил:
— Мы что, зря отдали Малака? Ты с ней спишь. Наверно, нравится с ней нежиться? А ведь она же Альчека! Давай, Тосто, уйдем отсюда! — бросил он брату и направился к выходу.
— Дурак! Шуток не понимаешь. Ну уйди, кому хуже сделаешь? Себе и только! — возразил Тосто.
Малака отошла от печки и подошла к Барину:
— Садись и не дури! Ведь люди шутят. Ты сам подумай: наши еды как соединились в Ольджакане с ямихтинскими самогирами, так и до сего дня не расстаются. Они ушли на Эвур, в местечко Омо — гнездо, и мы с ними. Они перебрались в устье Эвура — и мы тоже. Потом они на Сироки двинулись, и мы туда же, на Сироки. Даже в Ямихту с ними вместе приехали. А ты сердишься. Их много, а нас мало. Только три семьи всего-то!
Барин молчал. Не дойдя до двери, круто повернулся назад. Подошел к печке, открыл топочную дверку, взял ярко раскаленный уголек и положил на трубку.
— Пока Барин сердится, мы продолжим рассказ, — объявил Кана. — Да, Малака почти все сказала Барину. Наши предки, ямихтинскис самогиры, спустились сюда по Селемге, вдоль озера Байкал и вышли на Амгунь. Здесь они жили, потом перебрались в верховье Эвура. Их стоянки вначале находились в Торокане, потом в Омо, жили в Каргаки, Киори и Хагдо. Только в прошлом столетии обосновали стойбище Ямихта. Теперь здесь живем мы с вами, дети мои, — оглядел всех Кана. Он снова раскурил трубку и продолжил: — Вот сидит со мной мой названый брат Нерпин. Его отец Лунгчикэ и дядя Дяксо жили в Сарголе за кривуном. Дяксо был богатым и известным охотником. Он водил дружбу с Несикэ, хотя тот жил в Кур-Урми. Пушнину продавать в Сан-Син ездили вместе. За пушнину он купил там себе жену-китаянку со слугой. Однажды при очередной поездке в Сан-Син он ночевал у входа в Падалинское озеро. Было начало лета. После ужина Дяксо уплыл на оморочке на озеро на охоту. Убил лося и ночью вернулся обратно. Подходит он к своему майкану — шалашу, на котором был натянут накомарник. Отвернул полог и видит, что жена его спит с другим. Он быстро вернулся к оморочке, взял копье и решительно направился к майкану. Но там уже никого не было. Нашли греховодников уже утром, мертвыми. Его жена и любовник покончили с собой. Слуга остался жить у Дяксо. Вернуться в Сан-Син он отказался. Позже слугу женили на овдовевшей женщине, и у них пошли дети. Первого сына назвали Касянда, второго Аимкан — Наймука. От него и пошел род Наймука.
Когда Кана закончил свой рассказ, женщины поставили на стол чай. Так за прощальным ужином просидели до утра. После завтрака Кана поручил детям перегнать лодку, в которую охотники погрузили свои вещи, в Кондон.
За весла сели Порта, Пани, Дени, Лохоа, Поро, Гара. За рулевым веслом встал Гоаран.
— Лодку причальте напротив деда Дяки, да хорошенько привяжите. Обойдете дедов — Дяки, Киану, Байбали и Анганга. Пусть они погрузят свои манатки. Я приду на оморочке! — с берега кричал Кана.
Лодка быстро набрала скорость и скрылась за поворотом
После проводов детей в Кондон Кана вновь пригласил к себе в дом стариков. Сели, закурили трубки. Потом хозяин поднялся и почтительно обратился к гостям:
— Большое спасибо вам, односельчане, что пришли меня проводить. С вашего разрешения я покидаю вас, поеду в Кондон. Там уже меня ждут.
Все вышли из дома. Когда закрылась дверь за последним из гостей, Кана позвал всех жен. Он сел на край нар, окинул взглядом женщин. Крупный нос, поджатые губы, седеющие волосы, пронзительные глаза, чуть заметные оспинки на скуластом лице, сильное, ладно сложенное тело и хорошая осанка хозяина родового села вызывали у женщин уважение и любовь.
— Я уезжаю на охоту, женушки. Не скучайте и не шалите. Хорошо смотрите за детьми и домом. Чтобы все было, как при мне.
Первой подозвал старшую жену. Чайдака встала на колени, склонилась до пола перед мужем, поднялась. Кана обнял ее и поцеловал в обе щеки. Чайдака села рядом с ним, поджав под себя ноги. Кивком хозяин подозвал вторую жену. Малака также поклонилась мужу и подошла к нему. Кана обнял ее и указал на нары. Она села рядом с Чайдакой. Взглянул на Кули. Та шустро поклонилась и встала. Кана подозвал ее и поцеловал.
— Ты знаешь, что со мной едешь? — спросил ее Кана.
— Да! Еще вчера...
— Кто тебе сказал?
— Мато, жена Тосто...
— А кто ей сказал? — повышая голос, спросил у старшей жены.
— Не знаю, — ответила Чайдака.
— Вот сволочи! Я вчера только со стариками посоветовался. Там не было ни одной женщины. И вот уже знают, — возмущался Кана. — А ты, Кули, собери свои вещи и иди на берег, сейчас отправимся.
Кана еще раз попрощался с оставшимися женами, поклонился огромному бурхану, который стоял в дальнем углу, и вышел из дома. За ним вышли и жены. Кана сел в оморочку, взял маховое весло и чуть оттолкнул оморочку от берега.
— Побыстрее, Кули. Там нас ждут люди, — торопил он жену.
Но Кули не торопилась. Она обошла всех провожающих и только тогда подошла к оморочке, бросила на корму сверток со своими вещами. Кана положил весло на борт оморочки, а другой конец — на берег. Кули спокойно наступила на весло, Подала руку мужу, прошла по веслу на оморочку и села на корму. Малака дала ей табакерку, кожаную сумочку — хукуэн. Кули все это положила перед собой. Мешок, в котором лежали ее постель из козьей шкуры, подушка и суконное одеяльце, подала Чайдака.
— Кули, делай все хорошенько! Голову не теряй. Надо бояться и опасаться греха! Не спи с мужем, когда придут «гости»! Для этого есть тебе постель!
Кули приняла от Чайдаки постель и положила на корму. Она в ответ промолчала, хотя эти слова были для нее оскорбительными.
Кана, молча наблюдавший за погрузкой вещей жены, плюнул в воду, оттолкнул оморочку от берега и резко заработал веслом. Оморочка помчалась вниз по течению реки. За спиной рослого и здорового мужчины Кули казалась совсем еще девочкой.
— Она в дочери ему годится, — громко упрекнул главу рода захмелевший Барин.
— Какое твое дело? Иди и отоспись, — посоветовал ему Лунгсэ.
Барин хотел еще что-то сказать, но резко махнул рукой и медленно поковылял домой. Дети гурьбой побежали в Кондон, чтобы и там успеть проводить охотников.
Гоня оморочку, Кана стал мурлыкать какой-то напев. Ему было радостно оттого, что наконец-то вырвался на промысел. За поворотом показался Кондон. На берегу возле дома Дяки толпились люди, стояла лодка. Некоторые занимались погрузкой. Лай собак, окрики стариков, смех женщин и детей слились в сумбурный гам, который эхом отдавался над сопкой.
Кана причалил к правому борту лодки. Собаки на корме и на носу рычали и лаяли друг на друга. Собранные из разных дворов псы доказывали перед соседними свои «права». Их на корме «мирил» с палкой в руке Артемка, внук Дяки, а на носу — Поктя, внук Анганги.
Кули боялась сойти в лодку. Собака, агрессивно рыча, поглядывала на нее. Поктя ударил пса палкой по голове, да так, что собака оборвала веревку, перемахнула через борт лодки и исчезла среди толпы.
— Вот дурень! Зачем так сильно бьешь собак? — прыгая на нос лодки, пожурил мальчика Кана.
— Это наш пес, — объяснил Поктя.
— Ну и что ж? Ты давай не порть наших друзей, — сказал Кана.
Потом из рук жены принял ее вещи. Положил аккуратно под полог, туда, где лежали и его пожитки. Он помог Кули перейти в лодку и посадил ее на носовое сиденье. Женщину быстро окружили жены охотников. Завязалась оживленная беседа, послышались шутки, смех.
Кана сошел на берег, и сразу к нему подошли четыре парня: Еугиэ, Ники, Вала и Усиэн с бутылкой водки в руках. Первым подал рюмку сын Киану — Еугиэ. Кана пожелал ему удачи и здоровья. Потом обмакнул указательный палец в рюмку, щелчками отправляя капли водки богам, выпил содержимое. Вторую рюмку принял от Вала — сына Байбали, потом от Усэнэ — сына Анганги и завершающую рюмку от Ники — сына Дяки.
Выпив до дна, пошутил:
— Так они меня споят.
Старики засмеялись.
— Это еще ерунда. Ты помоложе, а вот меня с утра все угощают. Надо быстрее уезжать, иначе дело плохо! — шутил Нерпин.
Отъезжающие охотники стали занимать места в носовой части лодки за гребными веслами. Кана быстро обошел провожающих, а потом сел рядом с женой. По команде Нерпина Дяха, Арси и Боди еле оттолкнули лодку с берега. Гребцы вдели весла в уключины и взялись за дело. Огромная лодка стала медленно набирать скорость. Когда приблизились к святому месту — кондонской сопке Кайласон, Нерпин махнул рукой. Гребцы разом опустили весла. Достали шкалики с водкой, налили в кружки и разом брызнули в сторону сопки.
— Кайласон! Пошли нам удачи и здоровья! — кричал грубым голосом Нерпин.
Все трижды поклонились «Святому дракону» и вновь взялись за весла. Нерпин вытащил ружье и дал подряд три выстрела в воздух. Из Кондона тут же откликнулось до десятка ответных выстрелов. Лодка медленно скрылась за поворотом.

От Кондона до устья Девятки двенадцать километров. Это расстояние прошли без шуток и почти молча. Неугомонными были собаки. Каждая не хотела укротить свой норов. Их рычание раздавалось как на корме, так и на носу. Лодка неслась по реке. После плеса Донникан показалась сопка Марья. Река упиралась в скальный остов этой сопки, а потом сердито вырывалась вправо и с пеной, с шумом мчалась по крутому склону русла. Этот перекат самый коварный на всем Горюне. Бывало, на груженых лодках люди по нескольку раз повторяли подъем на перекате, но течение вышвыривало лодку обратно. Проходя этот участок, гребцы доставали из своих кисетов листы вяленого самосада и бросали их в воду.
— Сопка Марья, сохрани нас! — крикнул Нерпин.
После перекатов течение Девятки усиливается почти до впадения в Горин. После третьего кривуна снизу повеяло прохладой. Вот и Горин!
— Здравствуй, Горин! Пошли нам удачи и крепкого здоровья! — крикнул рулевой.
После переката Торокан лодка вышла на плес Гаран.
— Теперь можно и отдохнуть, — отдал команду Нерпин.
Гребцы опустили весла, закурили. Горинское течение быстро несло лодку. Гребцам лишь временами приходилось табанить или загребать, чтобы обойти торчавшие из воды коряги или наклонившиеся над рекой лесины. Плес Гаран — это кетовая тоня. Осенью здесь ловили рыбу все жители трех сел. Готовили на зиму юколу, сушили икру, а для собак делали пидеа — сушили рыбий костяк.
На левом и правом берегах реки стояли лабазы, деревянные или берестяные биваки и домики, землянки. В отдельных местах торчали колья от палаток. На плесе семья или артель ловила рыбу неводами. Иные рыбаки предпочитали крючковый лов — ача.
Плес Гарам заканчивался. Гребцы взяли весла, и лодка, выровняв нос по течению, стала набирать скорость. Рыбацкие тони остались позади. Огромный деревянный дом — даоро, где жила семья Кана во время кетовой, тоже остался позади. Отсюда он теперь виднелся как черная точка на большом зеленом полотне.
Кана продолжал любоваться красотой плеса. Его мысли были там, где он родился, где повстречал свою вторую жену Малаку из Синдана, где родился его старший сын Гоаран. Этот плес научил его тонкостям рыболовного промысла: готовить первоклассную юколу, муку из рыбы. Эта река, это место давали его большой семье запасы еды на всю долгую и холодную зиму. Кана стал напевать мелодию песни. В ней он благодарил за то добро, счастье, которое получил здесь, на берегу этого плеса. Сейчас ему вспомнилось только все хорошее, что было в его жизни.
Но судьба охотника нелегка! Это тяжелый труд, невзгоды и даже голод ради добычи, это вынужденный ночлег под открытым небом. Это десятки и сотни километров, пройденных с лямкой, на которой волочится груженая нарта с добычей или скарбом охотничьим. Семь месяцев мытарства в тайге — без крова, семьи и тепла. Голос Каны стал дрожать, выражая тоску и печаль души.
Лодка, пройдя десяток разных кривунов, вышла на плес Пильдикан. Гребцы свободно вздохнули, опустили весла и закурили. Потом лодка стала сбавлять скорость, начала крутиться, как бы выбирая себе место для стоянки. На правом берегу реки показалась сопка Пиль. Ее хвойный массив ярко отражался в прозрачной воде.
— Сегодня надо пораньше определиться с ночлегом. Кто как, а я устал с этими дурацкими проводами. Почти две ночи не спал, — заявил Кана.
— Мы все устали. Но все же надо дойти до Хурмулей. Может, удастся добыть лося для хорочон. Сушеным мясом на зиму хорошо бы запастись, — заключил Нерпин. — Оказывается, для этой же цели Кана и прицепил на буксир оморочку.
— А я-то вначале думал, зачем мы лишнюю тяжесть тащим. Грешным делом я ночью хотел ее отвязать и пустить по течению, — признался Байбали. — Молодцы, что сейчас все разъяснили... — и громко рассмеялся.
После плеса гребцы стали работать дружнее. Прошли еще несколько кривунов. Неожиданно Нерпин воскликнул:
— Суши весла!
— Пора, Кана! Надо плыть за продовольствием... — сказал Нерпин.
Оморочку отвязали. Из-под полога Кана вытащил берданку и патронташ. С оружием и боеприпасами он ловко прыгнул в оморочку и сел. Кули подала ему пояс с ножом и деревянную табакерку. Вскоре оморочка скрылась за поворотом.
Через час в конце небольшого плеса показалось устье Хурмули. Солнце начало заходить за вершины дальних сопок. Снизу подул ветерок. Причалили в конце плеса. Встревоженные утки низко, чуть ли не касаясь крыльями воды, вылетели с устья. Нерпин не выдержал после второго косяка, который едва не налетел на лодку. Он взял свой лук, несколько стрел с металлическими наконечниками и ушел за тальники правого берега. Остальные охотники сняли на берег все три нарты, лыжи, палатки, спальные мешки и другое имущество. Собак привязали в разных местах, хотя за день они обнюхались и стали вести себя более спокойно.
Поставили одну палатку, использовав готовые палки и рогатины, что находились поблизости. Кули занесла в палатку свои спальные вещи, натянула внутри накомарник. В палатке постелила и Нерпину. Остальные натянули на берегу два накомарника. Решили спать по два человека: Байбали с Анганга, а Киану с Дяки. Костер разложили с береговой стороны палатки и поставили три тагана: для чая, каши и супа. Пришел Нерпин, принес трех крохалей. Все обрадовались: будет хороший суп из утятины. Дичь быстро обработали, а пока Кули готовила ужни, старики закончили приготовление ко сну.
Вдруг раздался выстрел, потом второй, а через некоторое время и третий. Охотники разом вскочили со своих мест. Стали прислушиваться, но выстрелов больше не последовало.
— Неужели он уток стреляет? — с сомнением спросил Дяки.
— По-моему, выстрелы были сделаны из берданы, — возразил Киану.
— Он не взял дробовое ружье. Оно в мешке разобранное, — внесла ясность Кули.
Старики снова сели на гальку, и каждый из них вспомнил, что в прошлую осень они здесь же добыли двух лосей. Как они потом пригодились на промысле. Их мысли прервала Кули:
— Ужинать будете?
— Нет! — ответил за всех Нерпин. — Надо дождаться его.
Через час Кана вернулся с добычей. Мясо выгрузили на берег, на берестяную подстилку. Киану в двух больших кастрюлях поставил варить его. Когда оно было готово, приступили к ужину. Из кипящей кастрюли доставали куски мяса, резали на кусочки и с большим аппетитом съедали. Потом выпили по кружке чая.
— Я впервые увидел такого огромного быка, — начал Кана. — За третьим кривуном вышел. Длинный, большой... От меня он был почти в ста метрах. Я бабахнул. Лось прыгнул в воду и стал в ней биться. Я в горячке всадил в него еще одну пулю, потом третью...
— Это нехорошо. Нельзя так расходовать боеприпасы, — упрекнул Нерпин.
— Да разве удержишься, когда лось бьется? Думаешь, встанет и убежит. — ответил Кана. — Ладно. Что ж теперь. Пойдем, Киану, к берегу, вымоем оморочку.
Через несколько минут Кана вернулся один.
— А где твой напарник? — спросил Дяки.
— Вроде в кусты пошел...
Дяки тоже рассказал, как в прошлом году за тем же кривуном тоже убили быка. Кули тем временем стала разливать суп. Когда обошла всех, удивилась:
— Одна чашка вроде лишняя.
Старики переглянулись и не обнаружили Киану.
— Наверно, с мяса расслабило. — Все рассмеялись.
Дяки поднялся со своего места и пошел на берег.
Там он не обнаружил ни оморочки, ни Киану. Он догадался, в чем дело, и вернулся к костру. Когда ужин подходил к концу, послышался глухой стук о лодку. А вскоре появился Киану.
— Долго ты прохлаждался, — упрекнули в шутку его.
— Бывает, — улыбаясь, ответил тот.
— Пойдем выгружать мясо! — подал команду Кана. — Киану привез, помочь надо.
На берегу стояла оморочка с мясом. Его быстро перетаскали на разостланный брезент. Только теперь все поняли, что Кана убил не одного, а двух лосей. Вот Киану и ездил за вторым.
— Ну и лось! Еле заднюю часть погрузил. А голова! Тоже еле-еле поднимаешь. Шкуру оставил там. Оморочка не выдерживает. Кана нам работенки подвалил. Надо немало переварить мяса, часть порезать на куски, высушить, чтобы получился хорочо. Если плохо будем работать, то мясо может испортиться. На дворе еще тепло, — забеспокоился Киану.
Братья по очереди стали целовать охотника. Это было выражение радости, похвала за удачу, благодарность за дополнительный продукт, каким является для охотника хорочо — сушеное мясо.
— Вот что, — сказал Кана. — Сегодня отдыхаем, а завтра все за дело. Кули, готовь постель, спать надо.
— Она уже давно готова, — ответила жена и ушла в палатку. Через минуту ушел и Кана. Остальные еще долго сидели у костра, обсуждали предстоящую охоту. Наконец, поднялся и ушел в палатку Нерпин. За ним стали расходиться на ночлег и все остальные.
Поднялись с рассветом. Разложили большой костер. Поставили варить четыре ведра мяса. Когда оно было готово, его разложили на тальниковые метки, а в ведрах начали варить очередную партию. Все расселись вокруг костра. На гребных веслах на мелкие кусочки резали мясо и складывали в чашки. Наполнив их, несли к разостланному брезенту и раскладывали эти кусочки ровным слоем: чтобы быстрее просохли. Солнце взошло над деревьями и хорошо стало пригревать. Туман быстро стал рассеиваться. Денек намечался как по заказу.
Кули тем временем готовила завтрак, и дразнящий аромат нагонял аппетит. Вскоре она пригласила всех к столу. Завтракали молча. Торопились, дел-то еще многовато. Обстановку молчания разрядил Нерпин:
— Кули так и не дала мне сегодня уснуть. Всю ночь терзала бедного старика. Наверняка Кана теперь не в состоянии что-нибудь сделать. Видите, он все равно что больной. Придется сегодня дать ему отгул...
Все рассмеялись, а Байбали чуть не подавился куском мяса. Кули не обиделась, даже не покраснела. Она на шутку тоже ответила шуткой:
— Попробуй стать третьей женой. За все лето вот только первый раз наедине легла с мужем. А ты, Нерпин, не смейся. Иначе выгоню из палатки.
Нерпин поддержал шутливый разговор:
— Придется сегодня уйти из палатки, не буду им мешать. Натяну где-нибудь накомарник и пересплю ночь.
После завтрака снова все взялись за дело. Незаметно прошел день. К вечеру закончили обработку только меньшего лося.
— Прости меня, Кули, за шутку, но я пойду спать, очень устал. — Нерпин тут же встал и ушел. Вскоре за Нерпином ушел и Кана. Дождавшись, когда захрапел Нерпин, Кули стала раздеваться. Она сбросила с себя всю одежду и голой забралась под ватное одеяло. Обняла мужа и стала гладить его широкую грудь. Кана проснулся. Кули продолжала ласкать мужа, обнимать, целовать. Кана почувствовал неловкость перед братом: «Может, он не спит?»
— Что ты делаешь? — шепотом процедил он. — Так нельзя.
Кули молча продолжала ласкать его. За всю свою замужнюю жизнь она только второй раз вот так один на один лежит с мужем. И на душе у нее хорошо и приятно. То, что было при женитьбе, она помнит как насилие и издевательство над пятнадцатилетней девчонкой. А теперь совсем другое дело. Теперь она имеет над ним власть. Кули словно вспыхнула от страстного желания, затрепетала и прижалась к мужу. Ею овладела непонятная волшебная сила... Уже потом, расслабившись, когда лежали рядом, успокаивая биение своих сердец, она тихо заплакала от обиды. От обиды за то, чего лишают ее старшие жены.
Утром Кули проснулась от того, что Кана поднялся и уже курил.
— Кана! Я видела страшный сон. Вижу, как будто вы здесь оставили меня одну, а сами поплыли дальше. Я кричу, плачу, бросаюсь даже в воду, но вы уходите все дальше и дальше, не обращая на меня внимания. Это что? Я скоро умру?
— Да ты что? С ума спятила, что ли? Для меня ты все: и радость, и наслаждение. Будем жить еще долго-долго. До глубокой старости. А сон оттого, что вчера слишком много всего съели. Ни о чем не думай, иди и готовь завтрак.
Когда они вышли из палатки, все промысловики были за работой. В ведрах варилось мясо.

Всю работу старики решили завершить в этот день, а с рассветом выехать дальше. Но день прошел так быстро, что работу закончили лишь во второй половине ночи. Как ни торопились, но увы! Силы не те. Последние четыре ведра мяса не стали резать на хорочо. Сделали из бересты четыре тазика — матаха, разложили куски вареного мяса. Тазики разместили в носовой части лодки. Из двух лосей получилось три куля сушеного мяса. Это не считая вареного. Все вещи тоже погрузили на лодку, сняли палатку. Весь груз накрыли брезентовым пологом. Сверху положили нарты вверх полозьями, лыжи и комья. Оморочку Кана и Киану спрятали в кустах, прикрыв ее травой. Кули всем поставила еду, равными порциями подала вареные кишки лося. Они были вывернуты внутрь богатыми наростами внутреннего сала. Неповторимое таежное лакомство!
— Разве можно такую еду без «шальной воды» принимать! — с восхищением воскликнул Кана. — Кули, угости дедов. Там лежит бутылка в мэнгэрэ (походная кожаная сумка).
Кана разлил всем остатки водки, плеснул капельку и жене. Та, повернувшись к костру, встала на колени и поклонилась.
— Меня сохрани! Дурной сон отгони прочь! Дай нам удачу в промысле! — с этими словами она плеснула из кружки в огонь. Костер, как бы соглашаясь, на секунду ярко вспыхнул. Довольная своими действиями, она села на свое место и стала есть. Уставшие и плохо выспавшиеся старики быстро опьянели. После завтрака закурили и медленно пошли к берегу. Когда отчалили, солнце уже выходило из-за сопок Хурмули. Первое время лодка шла хорошо, с разгоном. Но вскоре гребцы стали клевать носом. Одолевал сон. Нерпину стало жалко братьев.
— Давайте отдохнем. Пусть лодку течением несет. Но дежурить будем посменно. Начнем с меня. Я буду первым сторожем, потом все остальные, по очереди.
Гребцы, не дожидаясь команды, сняли весла с уключин, положили их вдоль бортов. А немного спустя все окунулись в глубокий сон. Нерпин выдержал около часа. Он продолжал сидеть на корме за рулевым веслом. Голова у него наклонялась то назад, то вперед. Однажды так сильно качнулся, что чуть в воду не упал. Хорошо, что успел схватиться за край кормы. Течением лодку несло около десяти километров. Когда она вышла на плес Пильдикан, Нерпин разбудил Кули, а сам лег между кормой и перекладиной.	•
Неизвестно, сколько лодка проплыла бы еще по течению, по очнулись все неожиданно — очутившись в воде. Лодка бортом легла на лесину, что нагнулась над водой, и под напором течения опрокинулась вверх дном. Люди и собаки барахтались в воде. Смертельный страх быстро отрезвил всех. Держаться на воде в одежде было очень трудно. Но охотники пытались спасти все, что плыло по воде. Даже собак успели освободить от привязи. Кое-как выбрались на берег, вытащили, что могли. Но не было Кана и Кули. Старики быстро пошли вверх по берегу. Здесь и повстречали Кана. Он захлебывался горькими слезами. Почуяв неладное, Нерпин спросил:
— Где Кули?
— Утонула!
Кана упал на траву вниз лицом и громко заплакал. Захлебываясь слезами, он рассказал:
— От меня она была метрах в десяти, когда ушла последний раз под воду. Потом на какое-то мгновение из воды показались ее руки, но я не успел доплыть до нее. Сколько раз нырял, все бесполезно. Дурак! Пока отвязывал собак, она держалась возле меня. Когда начал снимать последнего пса с веревки, ее понесло течением. Я обернулся и ахнул! Кули была уже далеко от меня, я стал ее догонять, но уже поздно...

За несколько минут было потеряно все: человек, лодка с вещами, продуктами и боеприпасами. Ушли под воду четыре берданы с патронами, дробовые ружья. Еще утром все были счастливы, радовались началу посадки, а теперь вот сидели убитые горем. Они утопили свою надежду и надежду шести больших семей. А останутся ли сами-то живы? У стариков не было огня, одежды и крова над головой. Промысловики остались лишь в рубашких, легких штанах, все были босыми. До жилья далеко. Впереди только Боктор, но до него около сорока километров. На пути сплошная тайга, буреломы, десятки речушек, заливов и марь... Старики проклинали себя за ненужную и глупую спешку, за выпивку, которая и утопила все их намерения и надежды.
Кана вспомнил и стал пересказывать страшный сон жены. А потом заплакал навзрыд. Братья успокаивали его, как могли. Приняли решение во что бы то ни стало найти Кули, пусть даже мертвую. Поднялись с большим трудом, еле передвигая непослушные ноги, пошли к месту трагедии. По пути нашли мешок со спальными вещами, а остальное, хотя и было подтолкнуто ими к берегу, все унесло течением.
Из найденного мешка вытащили постель из шкуры лося, ватное одеяло, накомарник, кожаный пояс, к котором в ножнах находились нож, металлический чиусу для правки лезвия ножа, а в маленькой кожаной сумочке оказались кремень, трут, иголка и нитки из жил. Это был мешок Байбали.
— Теперь можно и костер развести, — обрадовались люди.
Поручили Нерпину развести костер, а сами пошли искать Кули. Не жалея себя, ныряли в самых разных местах, проверяли все подводные коряги. От трагического места вниз по реке прошли около трех километров, но труп так и не нашли. Люди окончательно замерзли. Нерпин, не дождавшись своих товарищей, затушил пробный костер, забрал мешок с найденными вещами и пошел вдогонку за ними. Шел он долго, даже стал пугаться мысли: «А может, и с ними что случилось?» За поворотом он увидел своих горемык. Набрав сухих веток, разложил костер. Старики тут же окружили его. Когда люди стали согреваться, Нерпин вытряхнул из мешка все содержимое и начал делать обувь первобытного человека — морс. Из шкуры чуть больше ступни выкроил подошвообразную заготовку. Края попарно продырявил ножом. Надрал лыка, сделал два шнурка и зашнуровал ими свое изделие. Отрезал от одеяла два куска на портянки, обернул ногу, надел морс и затянул шнурок. Получилась подходящая для данной ситуации обувь. Потом такую же обувку сделал на другую ногу. Через несколько минут ноги заметно начали согреваться, а вместе с ними и на душе стало теплее. Нерпин улыбнулся сквозь слезы:
— Мы спасены! А то я думал, что ночью Богу душу отдадим. Теперь вот так будем обуваться все.

В стойбище Боктор, где жили четыре семьи самогиров и один Альчека, было двадцать шесть человек. О появлении здесь стойбища старожилы рассказывают так. Как-то осенью сюда, в обширный район кедрача, приехали на белковку промысловики с семьями, да тут и остались навсегда. Стойбище назвали Боктор, что означает — орехи. Их здесь столько много! Кедровые урочища Хонкокан, Сиутэр, Таломда, Дядгитин, Холдами, Боктор славились далеко по бассейну Амура. Вот и в этот сезон бокторцы, как и жители других сел по Горину, готовились к охотничьему промыслу. Женщины шили одежду и обувь, мужчины готовили новые лыжи и нарты, ремонтировали старые, меняя копылы нарт, а у лыж — камусы.
Нижнетамбовский интегралсоюз в двух километрах от стойбища Боктор открыл пост охотничьего снабжения — ПОС, которым заведовал Илья Баторин, хорошо владевший нанайским языком. Его заместителями работали Нисе Альчика и Иван Киселев. Они с помощью жителей Боктора за лето поставили на сваях огромный рубленый склад, контору и три жилых дома. Из Нижней Тамбовки завезли сюда боеприпасы, продукты питания, оружие, обувь, одежду, палатки, пилы, топоры, камины и многое другое. Не было только капканов. Их должны были подвезти со дня на день. Пост ждал охотников из Кондона и из сел Амура на промысел. За охотничий сезон предстояло добыть около пятидесяти тысяч шкурок белки. Угодья без ущерба позволяли справиться с таким заданием.
Омакта Альчика после кетовой путины часто приезжал на тиллэки, которые стояли ниже скалы Сианчоя, на крутом берегу реки. Здесь он провел с сыном Осикта всю кетовую, и теперь его крючок по-прежнему хорошо брал белорыбицу, иногда даже тайменя. Продолжали попадаться и зубатки. Но они были покрыты уже яркими брачными нарядами или черными как уголь полосами. Старый Омакта без свежей ухи и талы не жил. Его собаки любили далон из свежей рыбы. Альчика щедро угощал соседей своей добычей, а те в свою очередь снабжали старика сохатиной.
Сегодня Омакта приехал на рыбалку после ужина и поэтому кроме чайника и заварки ничего в дорогу с собой не взял. Он хорошо привязал оморочку к тальнику, который рос у самой воды, зачерпнул в чайник воды. Подготовил для костра хворост и зажег его. Вспыхнуло яркое пламя, хворост быстро разгорался. Омакта повесил над костром чайник, затем уселся на березовый чурбак, который он притащил сюда еще в кетовую путину для сидения.
Заправил махоркой трубку и закурил. На небе ярко мерцали звезды, зыбко отражаясь в воде.

Дождавшись, когда вскипит чай, Омакта выпил две кружки подряд и согрелся. Взял крючок, пошел на тиллэки. На сиденье бросил одежду, за пояс привязал конец страховочной веревки и сел. Омакта начал медленно запускать крючок. Когда тот коснулся дна, чуть приподнял его и на этой глубине стал медленно делать круги. От семи колов, забитых плотно друг возле друга, образовалось улово, в котором легко было водить крючком. Сидел долго. Уже начал уставать. Время утекало за полночь, но подхода рыбы почему-то не было. Старик в сердцах сплюнул в воду, выражая свое недовольство, но продолжал делать круги.
Вдруг за крючок что-то зацепилось. В голове мелькнула мысль: «Таймень!» Он с силой дернул за древко. Крючок по-прежнему что-то держало. Старик соскочил со своего сиденья и, стоя, с силой начал тянуть добычу. И тут он увидел ногу человека. Двухпалый крючок угодил в голень. Дрогнуло сердце, по спине побежали мурашки, от испуга на голове зашевелились волосы. «Откуда здесь может быть труп? — подумал он. — Может, из поста снабжения? Так за день давно бы сообщили». Он стоял в недоумении и растерянности.
Придя в себя, Омакта снял кожаный пояс, сделал петлю и ловко накинул на ногу... Потом затянул петлю и обеими руками подтянул труп выше. Не отпуская древка крючка, другой конец пояса он завязал за кол, которым крепилась упорная жердь тиллэки. «А вдруг сорвется? Кожаный пояс в воде может размокнуть. Попробуй потом искать. Здесь сотни завалов, ям, коряг...». — эти мысли роем проносились в голове старика. Он вспомнил, что привязал за пояс страховочную веревку. Быстро снял ее конец и, нагнувшись, ухватил рыбацким узлом за ногу утопленника. Второй конец был привязан за лесину. Кряхтя, поднялся на ноги.
— Вроде бы нога женщины... — вслух проговорил Омакта.
Старик немного постоял в раздумье. Его глаза были словно прикованы к ноге утопленника. Вышла из-за облака луна, и при ее свете хорошо можно было рассмотреть одежду. На ней он различил нанайский орнамент с пришитыми морскими ракушками. Течением приподняло труп, и он увидел женский нанайский халат. «Кто бы это мог быть?». — с этой мыслью старик вернулся к костру. Подбросил хвороста на тлеющие угли. Тот вспыхнул ярким пламенем. Дрожащими руками достал кисет, набил трубку и закурил. Курил долго, с закрытыми глазами.
Омакта вспомнил свою покойную жену, которую он похоронил в первые годы их жизни на Бокторе. Пришли на память ее последние слова. Она болела, ее дыхание уже прерывалось.
— Муж, — отдышавшись сказала она, — я в обиде на тебя. Ты меня много обижал... Но я тебе все прощаю... Поцелуй меня в лоб, пока я тебя вижу, и прости меня, муж...
Потом она тихо уснула. Уснула навсегда. Омакта заплакал, ругая себя за грубость и жестокость, которые он проявлял к жене при ее жизни.
Успокоившись, старик стал трезво размышлять о том, что делать дальше. Вдруг он быстро встал, собрал свои нехитрые вещи и пошел к оморочке. Когда причалил возле стойбища, любимый черный пес Чимчэ прыгнул ему на грудь и стал лизать лицо своего хозяина.
— Неужели ты не чувствуешь о случившемся несчастье? — проговорил Омакта, обращаясь к собаке.
В доме услышали его голос и выбежали на берег.
— Что случилось?
Увидев сына Осикта, с трудом проговорил:
— Иди, всех мужиков зови. Я нашел труп человека.
— Чей? — испуганно спросил сын отца.
— Не знаю... Иди и зови...
Поддерживая отца, второй сын Гарпа и невестка Кэту довели его до дома. Он сел на свой топчан, подобрал под себя ноги. Из его глаз продолжали литься слезы. Кэту зажгла керосиновую лампу, свет несколько успокоил старика. Он увидел, что на коленях перед ним стоят два внука и смотрят на него испуганными глазами. У Омакта потеплело на сердце, вытерев лицо рукавом, он стал прижимать их к своей груди.
— Идите спать, мои дорогие.
Дети обрадовались, что дед успокоился, мигом забрались на нары и забились под одеяло.
В доме собрались потрясенные страшной вестью деда Кочи, Лунгтуки, Лева, Нэмдэ, Почораки, Осикта и Гарпа. Пришли и женщины, чтобы узнать подробности. Омакта рассказал им обо всем, как было. Все молчали. Тишину прервал Кочи:
— Ты хорошо привязал?
— Да. За ногу держится на моем кожаном поясе, на веревке, и я не снял крючок. Древко мотаузом привязал к кусту. Уверен, что это женщина, если судить по ногам и одежде, и притом — нанайка. Я видел на ней одежду с орнаментом.
Присутствующие начали высказывать свои предположения и догадки. Спорили и гадали. Больше всех — Почораки. Его предположения опровергали все другие.
— Как ни гадай, а это кто-то из Кондона. Видимо, плыли на охоту, а может быть, и за грузом, — более определенно высказала свою мысль жена Гарпа. — Почораки всегда был мастером на разные выдумки. Уже старик, а все такой же баламут. Я думаю, на лодке была не одна женщина, а еще кто-то с ней. Значит, этот кто-то, может, спасся. Теперь же где-нибудь бедует, — закончила свои мысли Кэту.
— Действительно, живых надо спасать. А потому немедля надо взять пищу, палатку и отправляться на поиски людей, — поддержал жену Гарпа.
На поиски попавших в беду людей решили отправить Кочи, Гарпа, Лунгтуки и Нэмдэ. Их снарядили всем стойбищем. В лодку погрузили одежду, чайник, продовольствие... А вскоре лодка стала подниматься вверх по Горину.
С наступлением утра за утопленницей отправились вместе с Омакта Лева, Почораки, Осикта. Мысленно Омакта прощался со своей лодкой. По обычаю рода лодка потом пойдет на гроб. На этой лодке он рыбачил, выезжал с семьей на сбор орехов и ягод, возил, дрова на зиму, спускался на Амур, выезжал на охоту. Теперь ей осталось сделать последний рейс — и все! Вот горе-то какое...
Кроме того, Омакта постиг грех водяного дракона. Чтобы избавиться от него, он должен лишиться публично той одежды, в которой был при обнаружении трупа. Он этот обряд сделает тут же, где нашел утопленницу.

Прибыли к тиллэки. А спустя некоторое время вытащили на каменистый берег утопленницу. Омакта и его спутники опознали жену Кана.
— А где же он сам? Ведь он своих жен никуда одних не отпускает. Неужели и Кана утонул? Он же опытный рыбак и промысловик! — Каждый стремился высказать свою мысль, свое предположение.
Подошла вторая лодка, в которой прибыли женщины. Они, узнав Кули, завыли на разные годоса. Над Горинской косой эхом отозвался их плач. Когда все немного успокоились, в лодку набросали в несколько слоев ветки тальника, на них уложили Кули и накрыли ее стеганым халатом Омакта. Он снял с себя остальную одежду и также положил поверх халата. Мужчины помогли ему одеться в другое одеяние, которое привезла дочь Киалоко.
— Что сделаешь, брат, таков наш закон. В тайгу на охоту в этой одежде не пойдешь. Грех! В ней на рыбалку тоже не отправишься. Здесь грех водяного. Надо не жалеть, а подчиниться судьбе, — нравоучительно произнес Почораки.
В стойбище вернулись только к обеду. Лодку вытащили на берег почти до лабаза. От левого борта отшпилили доску для постамента по росту покойной. На нее положили Кули и подняли на лабаз Омакта. Жители стойбища решали непростой вопрос: где похоронить Кули?
Конечно, надо бы в Кондоне, рядом с прахом родственника мужа. Но ведь это займет пять-шесть дней. Довольно много. Нельзя столько времени не предавать земле покойную. Да и плыть на лодке с таким грузом не совсем удобно. Везти плохо. Этот довод поддержало большинство.
— Надо похоронить здесь, — заключил Лева. С ним как будто согласились.
Окинув всех взором. Лева одних отправил копать могилу, других — делать гроб.
— А сам ты чем будешь заниматься? — спросила его Дири.
Тот растерянно смотрел на людей, не зная, что ответить.
— Видишь, — продолжала Дири, — легко людей отправлять на работу, а вот о себе ты вроде бы и забыл.
Все засмеялись. Лева незаметно хотел скрыться в толпе.
— Ты не убегай, ответ людям дай, — настаивала Дири.
— Да я пойду на гроб, — ответил он.
— Что, вместо покойницы? — подковырнул его Почораки. Потом уже серьезно добавил: — Надо новую одежду Кули сшить. Халат, обувь, наколенники — гарон, рукавицы и дэрэптун — накидку, чтобы закрыть лицо. Завтра к обеду все это должно быть готово.
Раскурив погасшую трубку, Почораки продолжал:
— Думаю, что Кэту, Дири, Мирма и Дарка сделают это?
— Конечно, согласны, — за всех ответила Мирма. И тут же предложила собрать деньги на похороны.
Посланцы, которые ушли вверх по Горину, на второй день на кривуне плеса Чалбокан встретили плот из валежин и различных палок. Плот был связан корой из тальника и лыком из липы. На нем сидели люди, прижавшись спинами друг к другу, создавая тепло жизни. У их ног лежали собаки, которые еще издали начали лаять на приближающуюся лодку. Когда борт лодки коснулся плота, собаки первыми попрыгали в нее, издавая радостный визг и виляя хвостами.
Люди без слов начали обнимать друг друга, вытирая скупые слезы. Только Кана громко зарыдал, рассказывая сквозь слезы о случившейся трагедии. Охотников с плота пришлось по одному осторожно перетаскивать в лодку, ибо они были сильно измучены и обессилены. Троих одели и теплую одежду, а Дяки, Киану и Байбали пришлось закутать в одеяло. На всех одежды не хватило. Кто знал, сколько будет пострадавших. На берегу разожгли костер, сварили суп из свежего мяса, пшенную кашу и вскипятили чай.
Однако приготовленную пищу пришлось почти всю съесть бокторцам. Пострадавшие по две-три ложки хлебнули супа, попробовали каши, выпили по кружке чая и тут же уснули.
В Боктор прибыли ночью. Их встречало все стойбище. Были здесь и работники поста охотничьего снабжения Илья Батурин с женой Марией, Ниссе Альчика с Динэ, фельдшер Костымов и охоторганизатор Мапака Наймука с женой Чинчикэ. Потом все направились к лабазу, где Кули лежала в гробу и в новой одежде. Гроб сняли и поставили на две чурки.
Кана, увидев жену, обнял гроб и начал громко сквозь слезы причитать:
— Жена, как хорошо бокторцы тебя встретили. Уже нарядили в новую одежду. Даже угощение поставили тебе. Это хорошо, жена. Но ты прости меня. Я не смог спасти тебя... — Больше он не мог сказать ни слова и заплакал навзрыд.
Киану и Дяки подняли его и повели на дровяник, где сидели бокторские старики. Нерпин стал подробно рассказывать о том, как собирались, как выехали и убили двух лосей, готовили хорочо. Завершил он рассказ тем, как выпили злополучную бутылку, которая и привела всех к трагедии. Омакта в свою очередь поведал, как поймал Кули.
Потом всех кондонцев повели в медпункт. На этом настоял фельдшер Костымов. Осмотрев каждого, он объяснил, что ни у кого ничего серьезного не обнаружено: люди просто сильно устали и перенервничали.
Кондонцы помылись в бане, им дали холщовое нательное белье. На ужин приготовили куриный суп и чай. После этого пострадавших уложили спать. Постели из ватных матрацев с белоснежными простынями и наволочками на подушках для стариков были чудом и несколько стесняли их. Фельдшер Костымов пожелал им хорошего отдыха, вместе с Альчика он вышел на улицу и отправил по домам бокторских стариков.
— С кондонцами ничего не случится. Все будет хорошо, и вы идите по домам, — успокоил их Костымов.
Но кондонцы не спали. Им было не до этого. Охота сорвалась, погиб человек. Да и с чем пойдешь на промысел, если остались почти голыми? Ни одежды, ни продуктов. Нет ружей и боеприпасов. На душе у каждого были тоска и печаль.
— Надо после похорон попросить у бокторцев лодку и отправляться обратно в Кондон, — сказал Нерпин. С ним согласились и остальные.
Утром гостей разбудил Альчика. Он сказал, что из страхового фонда поста охотничьего снабжения каждому пострадавшему выделено по пятьсот рублей. Этих денег вполне хватит, чтобы хорошо снарядить охотников на промысел. Альчика привез шесть комплектов одежды. Здесь были меховые шапки, куртки, брюки, рубашки, рукавицы, телогрейки, ичиги. Даже байковые портянки.
— Поднимайтесь и одевайтесь! — крикнул Альчика, раскладывая комплекты с одеждой возле каждой кровати.
Старики не ответили на его радостный возглас. Молчали. Они были еще подавлены всем случившимся. Но Нисе Альчика, не замечая этого, продолжал:
— После похорон пост охотничьего снабжения выдаст каждому зимнюю одежду, обувь, лыжи и оружие.
— А палатки, продукты, боеприпасы кто нам даст? — спросил Киану.
— Все у нас есть, все дадим.
— Ты же знаешь, что у нас нет ни копейки, чем будем расплачиваться? Нет, браток, ты нас так закабалишь, что мы будем у вас вечными должниками. Так не пойдет! Ты лучше забери все, что принес, и унеси. Мы здесь у людей найдем во что одеться и поедем домой после похорон, — ответствовал Киану.
— Советская власть так просто ничего не делает. Ты помнишь, как уехали из Кондона на Амур братья Куэгэ, Сукиэну, Даосинга? Их лишили прав за то, что они жили лучше других, и за многоженство. А разве свое богатство они наживали не своим трудом? И меня судили за то же. Дали год принудительных работ и оштрафовали на пятьсот рублей, — в запальчивости и возмущенно выпалил Нерпин. — Так что зря ты здесь не распинайся. Мы уже ученые.
Кана категорически отказался надеть принесенные вещи. Он лежал на кровати, взявшись обеими руками за голову. Его одолевало возникшее озлобление. Он не верил, что все это делается без обмана. Русские хотят его и его братьев закабалить на многие годы, как это было при царе. Ведь советская власть тоже жестоко поступает с людьми, а потому никто не может что-то дать людям бесплатно. Тем более нанайцам! «Нет, тут нас не проведешь. Разве не эта власть судила меня, что имею трех жен? Между прочим, я их не воровал, не отбирал, а отдал за них накопленные деньги, пушнину. Разве за это можно наказывать?.. Ведь за каждую жену отдавал столько, сколько просили ее родители и сородичи. Таков наш обычай, таков наш закон.
Правда, всех дешевле мне обошлись Дадо из рода Альчека и Кули из рода Дигоров. А вот за Чайдаку я заплатил в три раза дороже. Но ведь Чайдака была моей первой любовью, красавица, настоящая кармадян. Она в мой дом даже корову привела. Словом, богатая невеста, а потом жена. Пусть лентяи и лежебоки живут без жен. Они сами виноваты в этом. У них дома нет средств, чтобы заплатить калым — тори. Я же имел все для этого. А чтобы иметь, не жалел себя ни зимой, ни летом, ни весной, ни осенью. Не одну сотню километров исходил по тайге.
На суде при всем народе меня позорили, как могли. Тогда за столом сидели Пучикэ, Даояка, Мапака. Они позорили мою честь и унижали достоинство, заставили заплатить за многоженство штраф пятьсот рублей, лишили гражданских прав, и целый год я был на принудительных работах. А моим женам предложили уйти от меня. Но они не ушли, они до сих пор живут со мной. Я не деспот! Если бы я плохо обращался с ними, то суд был бы поводом, чтобы уйти от меня». Кана вспомнил, как Кули встала на суде и сказала: «Кана мой любимый муж. Говорю это и не стыжусь своих слов. Родители отдали меня за него замуж, и я от него не уйду до самой смерти!»
Кана и сейчас как бы слышит ее звонкий и ясный голос. У него на глазах появились слезы.
«Тогда немало хлебнул. Меня тогда хорошо проучила новая власть. Теперь больше не обманут. Если не сразу или не вовремя заплатишь долг за все эти вещи, наверное, опять будет суд? Конечно, суд. А зачем мне еще один позор? Нет, не пойдет!»
Кана решил не брать одежду.
— Да вы что, деды? Не я и не пост снабжения, а советская власть вам, пострадавшим, бесплатно выдает эти вещи, — в запальчивости убеждал кондонцев Нисе Альчика.
— Неужели столько одежды, и все бесплатно? — удивленно спрашивал Нерпин.
— Да, бесплатно!
И как Альчика ни убеждал, как ни доказывал, старики категорически отказались принять помощь. Вытирая вспотевший лоб платком, Нисе вышел на улицу. «Вот люди, — размышлял он. — Вроде сородичи, а настоящие дикари. Им делают добро, а они отказываются». Решил побывать у Ильи и посоветоваться, что делать дальше.
Пост охотснабжения стоял напротив устья Пукэн. Батурин встретил его на берегу вопрошающим взглядом.
— Не верят, что бесплатно. Вот как старая царская власть их напугала, что и сейчас они от всего нового, хорошего шарахаются. Люди почему-то не понимают, что все переменилось, что эта помощь бескорыстная. А они не хотят брать, и баста, — развел руками Альчика.
— Эх ты, помощничек! Не мог по-своему, по-нанайски, людям толком все объяснить, — пристыдил Батурин Нисе, садясь в оморочку.
Оттолкнулся от берега, и оморочка легко стала набирать скорость по Горину. Вот и Боктор. Зашел в дом Омакты. Поздоровался со стариком по-нанайски. Подошел к невестке Омакты.
— Дорогая Кэту! Сходи-ка прямо сейчас к кондонским старикам и забери у них все, что им принесли бокторцы. Всю эту одежду принеси сюда, а в помощь себе возьми кого-нибудь из женщин. Скажи им, что так велели хозяева одежд. А мы им все новое выдадим, — попросил ее Илья.
— Вы им действительно все новое дали? — спросила Кэту.
— Да, еще утром. Там сама увидишь.
— Не теряй время, беги, — попросил еще раз Илья.
Кэту вышла из дома. Но вернулась не сразу. Старики не хотели отдавать одежду, принесенную бокторцами, но Коту все же забрала все и унесла без их согласия.
— Повоевала я с ними, — улыбалась Коту. — Пришлось один мешок распотрошить прямо на кровати Нерпина. Он посмотрел и неловко стал примерять новую одежду. За ним Киану и Байбали вытряхнули мешки и тоже стали примерять... Все охали и ахали. Ну а пока суть да дело, я мигом собрала старые вещи и ушла.
— Молодец, Кэту! — похвалил ее Батурин и, вытащив из кармана гребенку, подарил ей. Смутившись, она поблагодарила Илью за подарок, выше правой косы закрепила гребенку и ушла к очагу.
— А теперь ты, Альчика, сходи к ним и пригласи всех на завтрак. Мирма, наверно, уже сварила еду. С ними вместе и позавтракаешь. Обстановка заставит их одеться. И еще. Пусть поторопятся. Впереди еще похороны.
— Понял, иду, — заторопился Альчика.
Когда Нисе пришел к старикам, они встретили его самым больным вопросом:
— Это действительно бесплатно?
— Одевайтесь побыстрей и идемте завтракать. Надо готовиться к похоронам.
— Тогда подойди сюда поближе, советская власть, — сказал Киану и прижал к груди Нисе, поцеловал. Такую же благодарность он получил и от остальных.
— Это вы советскую власть благодарите, а не меня. Я только ее исполнитель, — радостно объяснил Нисе.
— Да, раньше, при царе, нас за людей не считали. С голоду умирали, и никто не помогал. А теперь? Странно как-то и непонятно. Советская власть не знает нас, а при беде протянула руку, помогла. Спасибо ей! — растроганно закончил Нерпин.
Кана все продолжал лежать на кровати со слезами на глазах.
Потом медленно поднялся, еще раз внимательно осмотрел принесенные вещи и так же неторопливо, как и все, надел их. Обмотал ноги портянками, натянул ичиги. Из дома он вышел последним.
Похороны состоялись после обеда. Кули в последний путь провожало все село. Илья Батурин у могилы сказал прощальные слова:
— Прощай, Кули! От имени советской власти мы даем слово, что не дадим жить в нищете твоему мужу Самару Кана, его братьям, замечательным охотникам, которых постигло несчастье. Мы снабдим их всем необходимым для успешного промысла. Все им дадим бесплатно, это помощь молодой советской власти беднякам. Через Интегралсоюз здесь построен пост, чтобы снабжать всем необходимым охотников-промысловиков в таежной глуши. Это значит, что сюда пришла советская власть, и все должны этим гордиться, поддерживать молодую республику. Она за слабых и бедных, она против нищеты, голода и разрухи...
Когда вырос могильный холмик и был поставлен деревянный памятник, Кана подошел к нему, поднял голову, и все услышали усталый голос убитого горем человека:
— Прощай, жена, прости меня, Кули.
Женщины плакали.
На второй день после похорон кондонцы проснулись рано. После завтрака они вышли на улицу и один за другим пошли на кладбище. Впереди с вязанкой дров за плечами шел Кана. Он в левой руке держал кусочек бересты для растопки. Все это он приготовил с вечера. За ним шел Киану. Он нес берестяную посуду — матаха с едой. Листовой самосад и сушеная черемша были завернуты рыбьей шкурой, они также лежали в матаха.
Люди подходили к могилке Кули. Их встретили две вороны, которые с недовольным карканьем взлетели на кедр. Одна из птиц держала в клюве что-то белое, должно быть, кусочек щучьей юколы.
— Кыш! Для вас мы оставили! — крикнул Киану.
Развели костер. Старики на чурки положили доски и сели вокруг огня, закурили. Они сидели молча, вспоминая похороны Кули.
В одинаковой одежде их трудно было отличить друг от друга, а поэтому бокторцы их часто путали.
Вскоре сельчане стали подходить. Женщины на корточках пристраивались возле костра. В зубах они держали трубки с длинными мундштуками. Мужчины становились возле дедов. Гарпа, Почораки и Лунгтуки сели на чурки с таежной стороны костра. Людской круг у огня стал расти в толщину. Киану, посоветовавшись с Нерпином, начал обходить собравшихся с рюмкой. Все поминали Кули. Некоторые женщины плакали.
Клану обошел всех собравшихся. Остатки водки он вылил в рюмку и брызнул на костер, пламя бледно-красным языком лизнуло утренний воздух.
— Гэ, Кули баро! — крикнул Киану.
Потом он взял за края матаха и аккуратно положил на пылающий костер.
— Не обижайся на нас, Кули! Уходи, не оглядываясь назад. Уходи в потусторонний мир. Видимо, такая судьба. Прощай, Кули! — дрожащим от волнения голосом закончил Киану.
При прощальных словах брата у Каны дрогнуло сердце. Из глаз покатились крупные слезы, наружу вышел голос души и стал раздаваться над толпой.
Женщины хором завыли на разные голоса, а старики вытирали слезы, сморкались, плевались, выражая горе и жалость.
Еда в берестяной посуде горела с шипением, а потом разом пламя захватило всю посуду и огонь с треском уничтожил ее.
Постепенно плач стихал, женщины стали шепотом разговаривать, а старики короткими фразами перебрасывались между собой.
Когда костер стал потухать, люди по очереди начали подходить к могилке и, коснувшись рукой деревянного памятника, отходили в сторону и направлялись в село. Так они прощались с Кули.
Тлеющие угольки Киану забросал землей, и, когда полностью потух прощальный костер, старики медленно пошли в село. Последними шли кондонцы, а Кана заключал их строй. Шли, опустив головы, стариковской походкой.
По дороге их встретил сын Почораки — Мэрикэ. Он громко поздоровался:
— Деда! Я за вами. Альчика Нисе ждет на берегу. За вами он приехал на лодке, начальник сегодня хочет вам выдать припасы и оружие.
— Вот хорошо! Спасибо, парень! Скажи ему, что мы после завтрака подойдем, — ответил Дяки.
Нисе прохаживался по берегу, руки держал назад, курил папиросу. Видимо, он подражал начальнику. При подходе дедов он остановился и поздоровался со всеми за руку.
— Садитесь на сыри.
В лодке лежали два шеста и две пары весел.
На носу с шестом встал Байбали, а на корме Киану.
Остальные один за одним сели в средней части лодки. Оттолкнулись. Им помог Мэрикэ. Лодка с шумом пошла вперед вдоль левого берега реки.
Напротив устья Пукэн находился пост. От выхода притока полосой неслись пена и десятки, сотни разной величины непогасших пузырьков.
— Видимо, Пукэн разлился. Видите, как у разъяренного зверя из пасти пена, — сказал Киану.
— Да и течение-то Горина левым берегом сильнее на этом участке, — подтвердил Байбали. — Набухший Пукэн ускоряет его.
Киану толкнул корму к берегу, и лодка помчалась на глубину. Шест через минуту уже не доставал дна.
— За весла! — крикнул Киану.
Дяки мигом занял первую пару уключин и начал грести. Байбали, положив шест в лодку, сел на вторую пару. Весла с шумом и плеском заработали.
Лодка, не терял скорости, достигла правого берега Горина.
Направились в небольшое улово, лодка с разгона пошла вперед в тихой воде.
Вон и пост.
На берегу охотников встречал сам Илья Алексеевич Батурин. А с ним и Иван Трофимович Киселев, прораб Петр Иванович Склярский. Илья Алексеевич пригласил гостей в дом на чай.
От порога нового рубленого дома навстречу гостям шла Маруся. Она ласково улыбалась, с каждым знакомилась и по-нанайски приветствовала: «Бачиго!».
Гостей рассадила в зале.
Хозяин поставил на дубовый стол, покрытый белой скатертью, огромный медный самовар. Из кухни принес чугунную жаровню. Когда он открыл крышку, по дому потек ароматный запах картофельной тушенки с мясом.
Илья накладывал тушенку в тарелку. В это время Мария сидела за столом возле самовара и выспрашивала у гостей кондонскис новости. Ей охотно рассказывал Киану.
Остальные молча сосали трубки. Едкий дым самосада облаком завис в зале.
— Илюша! У нас на столе нет варенья, — сказала Мария.
Илья Алексеевич тут же открыл подполье и исчез с чашкой. Через несколько минут он вынырнул из подпола и поставил на стол чашку с вареньем и стеклянную банку с брусничным соком.
— Кажись, все! Ребята, кушайте! Сами наливайте чай, накладывайте тушенку, словом, не стесняйтесь. А я побегу в магазин, проверю, как там идут дела.
Илья Алексеевич исчез за дверью.
Все начали есть, запивали еду чаем.
Неожиданно Дяки обратился к хозяйке дома:
— Мария, Мария! Ты что так, как царевна сидишь? Илья твой большой начальник, а вертится, работает в доме одинаково, как твой слуга, а?
Та попервости не поняла, в чем дело, а когда дошла до нее суть вопроса, расхохоталась. Старики смотрели на нее молча, не реагируя на ее азартный смех, спокойно пили чай, ели тушенку.
— Будь ты моя жена, я бы палкой заставил тебя работать! — добавил Нерпин.
— Ты все-таки женщина. Это нехорошо — мужа заставлять работать по дому. Как такой начальник живет с такой женщиной? Смеется тоже, как дурочка, — проворчал Анганга.
— У нанайцев так не бывает. Жена должна ухаживать за мужем, должна кормить, поить, а не муж же. Это даже грех, Мария! Ты так больше не делай — добавил к сказанному Байбали.
Мария перестала смеяться. Ей стало неловко перед дедами. «В их понятии я — пустая дурочка! — думала она. — Надо им объяснить, иначе черт его знает, как они все это поймут».
— Ну что ж, что я женщина? Такой же человек, как и мужчина. Почему я должна только ухаживать за мужем? Пусть он тоже за своей любимой женой поухаживает. Тут что плохого?
Отпив несколько глотков чая, Мария продолжала:
— А вот нанайский родовой закон для женщин плохой. Вы женщин покупаете, как вещь. Хотя бы взять бокторцев, например. Мужики дома целыми днями спят, а их жены готовят, возят, колют дрова, рыбачат, кормят собак, готовят еду, стирают, словом, делают все по хозяйству. У нас, у русских, это совсем не так! Мы всю работу делаем вместе, а если ему некогда, то я делаю, а если мне некогда, то он делает, а как же иначе? Дрова, вода. — в основном обязанность мужа, а не жены!
— Все равно, ты нехорошая жена! При нас ты унизила своего мужа, как слугу, заставляла работать, — упрямился Байбали.
Гости и хозяйка замолчали. Кана не вступал в разговор.
Он вспомнил сейчас свою жизнь с тремя женами. Неравно к ним относился. Кули и Дадо заставлял работать днем и ночью, а вот старшую жену Чайдаку любил и жалел. Ее даже еду варить не заставлял. Потом она стала командовать всеми в доме, а позже — всеми женщинами Ямихты.
Чайдака даже избивала Кули и Дадо за малейшую провинность.
Кана ясно вспомнил умоляющее лицо Кули, когда он поколотил ее на кетовой путине за то, что съели собаки из кастрюли юколу, внезапно заплакал и вышел на улицу.
Женское сердце Марии догадалось, что на душе у этого охотника, ей стало неловко за свои слова, за наивную попытку внушить этим детям тайги понятие равноправия.
После завтрака старики поблагодарили хозяйку, вышли на улицу, чтобы от души накуриться.
— Вишь, хозяйка наглая какая! Так смеяться над мужем! — сердито заметил Дяки.
— Нет, наверное, это не смех. Тут мы чего-то не понимаем, — возразил Нерпин.
— Чего непонятного? Все видели, как она командует, — настаивал Байбали.
Остальные молчали. Никто не поддержал сородича.
Илья вернулся с Киселевым. Они сели возле гостей и тоже закурили.
— Ну, как обед? — спросил Илья.
— Хороню кушали, было вкусно очень. Спасибо, Илья, — ответил за всех Дяки.
— А теперь после курева пойдем в магазин, получите припасы и продукты.
Магазин — огромный рубленый дом, с крышей из теса, фронтоны в елочку, карнизы в три ступеньки. Наличники и двери были окрашены в светло-голубой цвет.
Стариков вежливо встретили продавцы Михаил Коченев и Кочи Самар, они были в синих халатах.
— Да! Кочи купцом заделался?! — шутливо удивлялся Киану. А тот засмеялся, поблескивая глазами-щелками.
— Раз я купец, то над вами буду теперь издеваться, обсчитывать! — грозил он в ответ.
— Ну ладно, хватит, начинайте отпускать им все по списку, — сказал Батурин.
Вдоль стены тянулись трехъярусные стеллажи, на полках лежали боеприпасы, отдельно — продукты.
Старики глазам не верили. Вроде совсем недавно здесь была глухомань, тайга, а сегодня, как в сказке, человек построил пост для снабжения охотников. Чтобы все это было здесь, советская власть затратила, наверно, немало денег, и людей направила сюда самых надежных. Одним из них был коммунист — молодой учитель Илья Алексеевич Батурин, его помощники — Коченев и Киселев.
Старики важно расселись на длинную скамейку, которая стояла возле левой стены магазина. К прилавку первыми пригласили Нерпина и Кану. Кочи отпускал дробь, порох, гильзы, пыжи, пистоны, капканы, выдал и разборный шомпол.
Потом Коченев позвал Дяки и Киану. Они стали получать продукты.
Илья пригласил Анганга и Байбали в кладовую. И через несколько минут те вынесли шесть пятизарядных бердан, положили на прилавок.
— Сами выбирайте! — командовал Илья. Деды от восторга онемели. Только Нерпин чокал:
— Чок-чок-чок! Вот это да!
— Илья Алексеевич! Вы сами давайте берданы, своей рукой, а пристрелять мы сами сможем. Берданы новые, чего выбирать, — предложил Дяки.
— Ну, тогда принимай! — подал Илья с края лежащую бердану. Дяки ее принял двумя руками, встал по стойке «смирно».
— Спасибо, начальник! — низко наклонил он седую голову.
За ним приняли берданы Анганга, Нерпин и Киану. Старые охотники от всего сердца благодарили Илью.
— А ты что сидишь, получай, — обратился Илья к Кане. Тот молча, словно нехотя, принял оружие. Илья понимал состояние Каны, вчера похоронившего жену.
Остальные деды отвлеклись от получения продуктов и припасов. Стали рассматривать свои берданы, гладили, проверяли затворы, прицельную рамку, смотрели нарезы, прицеливались. Кана позвал Нерпина, чтобы перейти к другому прилавку, где стоял Коченев, и получать продукты. Затем — боеприпасы. Получив все товары, деды стали перетаскивать их к дверям. Когда все закончили. Иван Киселев пригласил охотников в склад для выдачи палаток, каминов, поперечных пил, топоров для колки дров и охотничьих — маленьких. Потом он открыл ящик, где были гладкоствольные ружья двадцатого, шестнадцатого и тридцать второго калибров. Здесь-то они стали выбирать оружие по вкусу. Кана из трех переломок выбрал одну, двадцатого калибра. Он давил ладонью на дуло ружья. Если ладонь краснеет, то ружье будет бить хорошо. Таким путем выбрали ружья и все остальные охотники. Только Дяки из двух стволов не мог решить окончательно, какой взять.
К нему подошел Кана и, не выбирая, взял одну переломку наугад, подал:
— Вот она — твоя, будет бить наверняка! — Сам он улыбался, остальные дружно засмеялись.
— Ну ладно, я согласен, но если кропить будет, то твою заберу, — шуткой ответил Дяки.
— Я не жадный, согласен, — усмехнулся Кана.
— За лето мы сделали десять нарт, двадцать пар камусных лыж. Делали бокторцы. Мы им хорошо заплатили. Теперь они пригодились, — Киселев открыл последнюю дверь склада, где хранились нарты и лыжи.
— Дак это же хорошо! — воскликнул Нерпин.
Деды сами выбирали лыжи, определяя их гибкость, а потом и нарты. Вынесли на улицу. На трех нартах лежали по две пары новеньких лыж. Карандашом написали свои имена.
— Киселев, нам надо полог для нарт, хотя бы по три маха, — попросил Кана.
— Для полога, видимо, надо брезент? — спросил Киселев.
— Да, только брезент.
— Идемте в магазин. Там отмерим.
— Братцы, а мы совсем забыли взять еще свечи, чайники, кастрюли, кружки и ведра, — напомнил Дяки.
— Да! Хорошо вспомнил, — заметил Киселев. Все это вынесли из кладовой магазина.
— У вас еще нет ножей. И у нас их нет. Я выдам вам напильники. Попросите бокторцев, они из них сделают настоящие охотничьи ножи с желобками, — сказал Киселев.
— У нас есть свой кузнец! — Нерпин указал на Кану.
— Это хорошо, если сами сделаете, — заметил Коченев, — У бокторцев можно взять наковальню — дирэн, молотки и нанайские мехи — куэгэ.
Вышли на улицу, сели на нарты и закурили.
— Мы еще не взяли спички! — вспомнил Байбали, прикуривая трубку.
После небольшого отдыха старики начали выносить из магазина полученные припасы и продукты. Застелили пологом нарты и на них аккуратно укладывали все то, что им выдали для промысла. На нарте много места занимали палатки, камины и спальные мешки. Завернули концы полога на сложенный груз, обмотали веревками, затянули и их концы завязали за копыли.
— Теперь подпишите акты на получение государственной помощи пострадавшим во время стихийного бедствия, — Илья протянул охотникам листы астов.
— Это что такое? — насторожился Кана, лицо его помрачнело. Он помнил, как судья читал ему приговор, теперь он слышал очень похожие слова. И бумагу там тоже заставляли подписывать. — Не буду подписывать! — резко сказал он и положил ружье на прилавок.
Замешкались и остальные. Илья долго объяснял суть акта. С большой неохотой подписался Кана. Только после него поставили подписи и другие.
Кана попросил счеты и, к удивлению Ильи, стал пересчитывать цифры.
— Что, Кана, грамотный, да? — спросил Илья, вынимая из кармана портсигар.
— Мы почти все тут кондонцы, закончили церковно-приходскую школу. Умеем писать, считать и читать, — не без гордости ответил Кана.
— А считаешь зачем? — поинтересовался Илья.
— Долг отдавать надо. Закон такой, — сурово сказал Кана.
— Ну, ты человек упрямый, не веришь, что это бесплатная помощь от государства, — сказал Илья, — Ладно, друзья, вы будете первыми из Кондона, кто получил такую помощь от советской власти. Пиши, Киселев:
— «Акт. 15 ноября 1927 года. Мы, нижеподписавшиеся...»
Помолчав, Илья сказал:
— Ну, вроде бы все! Если что забыли, приходите. А теперь идем ко мне. Мария нам готовит обед.
У порога дедов встречала хозяйка.
— Теперь-то я не царевна, а повариха начальника! — шутила Мария.
Старики улыбались, проходя в дом.
— Да вот, без тебя, Илья, твои охотники обвинили меня: бездельница я, мужа заставляю работать, сама сижу.
Илья был типичным для тех двадцатых и тридцатых годов коммунистом, которые спешили переделать весь мир. И они шли к таежным людям, чтобы не мешкая вывести их из первобытного общественного родового строя прямо в социализм.
Он долго говорил гостям о равноправии, читал целые страницы из брошюр. Охотники почтительно слушали, почти не улавливая смысла страстной проповеди хорошего человека Ильи Батурина. Об этом быстрее догадалась Мария, сделав знак мужу, чтобы тот поостыл. Илья Алексеевич запнулся, умолк. Теперь за охотников взялась Мария:
— Нерпин, ты сколько жен имел?
— Две... Обе умерли.
— Кана, а у тебя?
— Три. Теперь осталось две, — опустил низко голову Кана.
— Дяки, а у тебя сколько жен?
— Две жены были, одна умерла.
— Киану только бобыль! — пошутила Мария.
— Зачем бобыль? — обиделся тот. — И сейчас две жены, одна сильно хворает, наверное, помрет. Жен-то мы имеем по две-три не для забавы, а для работы. Жены наши слуги.
— Выходит, что у вас и любви-то настоящей нет? — заметила печально Мария.
— У Анганги две жены, одна умерла.
— Только у Байбали одна жена, — объяснял Киану.
— Выходит, вы, шесть мужиков, эксплуатировали двенадцать женщин. Это хорошо разве?
— Плохо это! — не удержался Илья, упрекнул.
Охотники молчали. Они не понимали, почему плохо, ведь всегда так жили нанай.
Хотелось возразить, не согласиться, но эти русские им делали добро, их нельзя огорчать. Вообще грех огорчать или обижать хорошего человека.
Все молчали. Даже как-то неловко стало старикам.
— Илья! Обед стынет, — выручила Мария. — Сегодня я вас хорошо буду кормить.
После обеда долго пили душистый чай, говорили об охоте, о повадках зверей.
Воспользовавшись паузой, Байбали обратился к Марии:
— Ты говоришь, что у нанай любви нет? Есть любовь! Сердце есть — любовь есть! Душа есть — любовь есть! Слушай хорошо, я тебе расскажу про любовь.
Байбали уселся поудобнее и словно погрузился в воспоминания, слегка покачиваясь в такт своей речи.

— Это было давно. Когда еще было три солнца, три луны. В ту пору правая половина реки Амур текла вверх, а левая — вниз. И когда люди еще не знали о смертях и болезнях.
В ту пору жил в Кондоне молодой охотник Вангал. Он полюбил дочь богача Бакира — Хальзанку. От любви рождается любовь. Хальзанка полюбила сильного Вангала.
Но ее отец Бакир нищих ненавидел. Он потребовал за дочь богатый калым:
— Принеси десять медвежьих голов, только тогда Хальзанка будет твоей!
Легко сказать: десять медвежьих голов! И добыть их надо только одним копьем! Но любовь рождает силу богатырскую, ловкость звериную. Вангал обошел всю тайгу Горина, убил девять медведей. Больше следов в округе не было. Охотник вышел на амурскую сторону — на речку Писуй. Здесь ему встретился след медведя. Вангал стал следить. След тянулся по тайге, полез в горы, в одну из расселин, и исчез между скал, куда человеку невозможно было попасть без посторонней помощи. Лишь по веревке можно спуститься. «Надо найти помощника», — с этой мыслью охотник вышел на Амур. Тут он встретил писуйского шамана. С большим трудом тот согласился быть помощником.
На следующее утро Вангал стал спускаться по скале к берлоге — вдоль кожаной веревки, шаман страховал его. И должен был потом помочь охотнику выкарабкаться обратно.
Но когда Вангал встал на скалистый выступ, где была берлога, и дернул за веревку, она упала к его ногам. «Это значит конец!» — подумал Вангал и стал окликать шамана, держа копье наготове.
Ответа охотник не дождался. Когда он смотрел на вершину скалы, медведица подкралась и резким ударом швырнула Вангала в берлогу, на самую ее глубину. Копье вылетело из рук. Медведица легла спокойно возле охотника, прижала к себе спящего медвежонка и захрапела. Вангал тоже лег и вскоре уснул. Во сне увидел, что спит не с медведицей, а с женщиной, которая была очень похожа на его мать. Вот она говорит ему: «Не бойся, соси мою грудь вместе с медвежонком. Иначе с голоду умрешь. А весной я подам знать, чтобы ты крепко-накрепко схватился зубами за шерсть между моими ушами, а руками крепко держался за мои уши. Только так я вытащу тебя наверх». Весной, когда медведица помогла ему выбраться из берлоги, Вангал вернулся домой. В Кондоне уже не было Хальзанки. Шаман обманул людей, он сказал, что Вангал умер на охоте, и за дорогой калым взял красавицу себе в жены и только-только отправился в Писуй. Вангал надел лыжи и стрелой помчался вдогонку. На вторые сутки он догнал шамана возле Ады. Одним махом он схватил обманщика за шиворот и отшвырнул в сторону:
— Наглец! На лжи и обмане не построишь любви! Как видишь, я не умер, хотя ты и оставил меня на съедение медведю. Да еще хотел украсть мою любовь! Не выйдет! — Вангал дал такой пинок шаману, что тот долго кувыркался, стукнулся головой о дерево и потерял сознание.
Собачью упряжку охотник повернул назад. Он обнял Хальзанку и погнал собак домой. Упряжка помчалась вверх по Амуру.
Вот стали проезжать сопку Холисан. Вдруг собаки понеслись на левую сторону Амура. Вангал увидел бегущего медведя. Он взял копье и одну собаку и бросился вслед за медведем. «Если убью, то этот медведь будет десятым, и тогда я отдам калым», — думал он.
— Готовь ночлег и ужин! — крикнул Вангал Хальзанке, скрываясь за деревьями.
Через некоторое время над сопкой раздался раскат грома. Хальзанка увидела на вершине сопки медведя. Вслед за ним устремились бегущая собака и ее любимый. В миг удара грома все вдруг покраснели, как пламя, и стали медленно превращаться в камень. Хальзанка сбросила с плеч соболью накидку и в одном белом рыбьем халате — амири побежала к любимому. Только она стала подниматься по склону сопки, раздался второй раскат грома. Она успела только крикнуть:
— Вангал, любимый, я буду вечно с тобой!.. Умираю... Иду к тебе...

Рассказчик замолчал. Потом тяжело вздохнул:
— Так жестоко писуйский шаман расправился с влюбленными людьми.
Байбали сидел в молчании. Все молчали тоже. Потом уже тихим голосом старик продолжал:
— И теперь есть большая сопка напротив села Холисан (Нижнетамбовское). Там, на скалах, окаменевших хорошо видно. Внизу, у подножия, белая мраморная скала — Хальзанка, на сопке сам Вангал, впереди него — собака, а чуть дальше — медведь.
Временами летом и зимой Вангал от скрытой в камне силы и любви покрывается седым туманом, а Хальзанка, чтобы его не потерять из виду, начинает кричать:
— Вангал, любимый, я здесь, я с тобой!..
Выслушав рассказчика, Мария поддержала:
— Какой все-таки жестокий шаман! А в легенде добро и зло — рядом. И так будет всегда...
— Видишь, Мария, и нанай любят! — убедительно сказал Байбали.
— Все любят! — улыбнулась Мария.
— Любовь сильнее смерти и страха. Только любовью движется жизнь... - задумчиво заключил Нерпин.
После обеда Илья объяснил гостям, что завтра их всех на кунгасе отвезут на промысел до места.
— Кунгас потянет моторка.
— Вот хорошо? — обрадовался Нерпин.
— Нарты можно сейчас погрузить в кунгас, а после съездите за собаками в Боктор. Ночевать приезжайте сюда.

Моторка, сделав полукруг, пристала у входа в Дядгитин. Стоял ясный день. Моторист Петро Гончаренко смотал буксирный канат и взялся рукой за нос кунгаса, повел его ниже моторки и потянул так, что носовая часть почти вся очутилась на берегу.
Петро был крепким, широкоплечим мужчиной лет сорока. Он басил с украинским акцентом:
— Ого! Всего на дорогу потратили полтора часа. От охотпоста до села будет пять десятков верст.
— Быстро ехали, Петро! Спасибо тебе! Мы все впервые ехали на моторе, чувствовали себя сказочными героями, мимо нас кусты, берега так мелькали, что голова кругом шла. Мы все в восторге! — благодарил Кана.
— Братцы! Жив буду, в следующем году обязательно за вами в Кондон на ней приеду, — ответил довольный Гончаренко.
Охотники дружно разгрузили нарты, собак привязали в разных местах, а тех, которые перегрызают веревку, посадили на цепи с ошейниками.
В дороге собаки так сдружились, что их почти не было слышно. Может быть, они знают, что приехали на промысел и нельзя зверя пугать? Даже при еде из одной посуды сейчас они не скалят зубы друг на друга и вообще не лают, как раньше.
Скоро за береговым осинником выросли три палатки с выходом в тайгу. Старики установили камины, застелили травой пол. Костер развели на берегу реки, сварили хороший обед.
После обеда Гончаренко попрощался, пожелал охотникам удачи и отправился домой. Он должен сегодня же быть на посту охотничьего снабжения.
Старики долго слушали, как звук моторки удалялся от них. Где-то исчезнет на некоторое мгновение, а потом опять затарахтит. Вскоре звук мотора совсем исчез, и люди остались наедине с природой. А здесь природа на редкость!
От палатки начинается кедровая роща, и дальше, по обе стороны речки Дядгитин, она встает, как взъерошенная щетина кабана с черно-голубым отливом.
Тут девственный лес, непотревоженная глухомань. Дядгитин несет такую же, как и Горин, светло-серую воду осени. Ежедневно стали расти вширь и в толщину забереги. Местами, где улова, они уже выпячиваются почти до середины реки.
На береговом осиннике свистят непуганые рябчики, чирикают птицы, суетятся бурундуки и другие хозяева тайги.
Охотничий азарт омолодил дедов, они как бы подтянулись, из них ушел, вытряхнулся сонливый настрой. Они сняли груз с нарт, сложили, кое-что занесли в палатку. Соорудили лабаз и на него положили продукты и боеприпасы, закрыли пологом. После перекура стали пристреливать берданы и дробовые ружья. Править прицел берданы пришлось только у Нерпина. На расстоянии ста шагов она била левее на ладонь.
Кана напильником выровнял мушку и пристрелял бердану. С десятого выстрела он попал точно в цель.
— Теперь можно смело стрелять по лосям, — шутил Кана.
Ножи пришлось из напильников делать здесь же, на костре. Кана у Богданга Самара взял на время кузнечные щипцы, небольшую наковальню и молоток. С трудом нашли сухостой лиственницы и развели костер. Когда стало достаточно угля, Кана побросал в него напильники и запалил мелко наколотые дрова.
Первый нож он отковал Нерпину, потом Дяки и Киану. После перекура — остальным.
Теперь все точили свои ножи, делали ножны.
Решили на первый день зарядить по пятьдесят патронов.
С дробовых ружей хорошо сняли смазку, промыли горячей водой стволы и протерли. Стволы сверкали на свету, как зеркальные. Каждый охотник заткнул дуло сухой травой и повесил бердану. Потом то один, то другой подходил к своей бердане и гладил ее, любовался и мечтал о первом выстреле на охоте. Только когда это будет?
После чая в мыслях о завтрашнем дне старики забирались в ватные спальные мешки и тут же засыпали.
Ночью, как по заказу, выпал первый снег. Он был всего с вершок, как говорится, закрыл чернотропье, но зато следы зверей будет хорошо читать. Охотники радовались этому.
Пока Киану и Байбали готовили завтрак, Кана срубил две жердины длиной по две сажени и на концах их вырезал лица духов — бучуэн и мангиан. Заострив другой конец, он с силой воткнул в землю жердины так, чтобы лица духов были обращены к восходу солнца. Между жердинами расстояние было около метра. Кана сделал за ними из прутьев лабазок. Киану в чашке принес рисовую кашу. В каше было сделано ложкой углубление и в нем налито растительное масло. Кашу не солят, грех. Кана принял кашу двумя руками и аккуратно положил на лабазок.
— Зови всех, в моем мэнгэр (нанайский походный чемодан из кожи и бересты) есть бутылка водки, захвати сюда.
Старики встали возле лабазка рядком, лицом к восходу солнца. У каждого в руках были кружка и бутылка с водкой. По команде Нерпина каждый сам налил водку в кружку, охотники встали на колени, аккуратно перед собой постелили подарки бокторцев — фартуки из шкуры с головы лося, которые в то же время служили душегрейками. На фартуки поставили кружки. Бутылки рядом с собой воткнули в снег.
— Готовы? — резко спросил старший.
— Все! — ответил Кана.
Нерпинов бас умоляющим тоном нарушил тишину:
— Дядгитинская, дедовская земля! Твои дети Кана, Дяки, Киану, Байбали, Анганга и Нерпин перед тобой стоят на коленях. Подойди к нам, отведай рисовую кашу с маслом, водки из кружек наших да пошли нам удачу! Не прячь от нас свое богатство, чтобы мы нашли его и взяли. Наш путь к тебе очень тяжелый и горький. Мы потеряли человека и все, что имели для промысла, и теперь со слезами в глазах молимся, прося у тебя удачи и помощи. Не сердись, отзовись нам добром. Прими угощение, Дядгитинская земля!
Нерпин начал кланяться к восходу. С ним вместе кланялись остальные.
Солнце еще не взошло. Только восток все больше и больше краснел. Обещался хороший день после снега.
Почти разом брызнули к восходу из кружек водку. И снова стали кланяться, трижды повторяя:
— Угощайся, хозяин Дядгитин!
Нерпин взял из чашки щепотку каши и бросил на восток, за ним это повторили и все остальные. Байбали завершил обряд со словами:
— Тебе, Хозяин земли!
Потом они встали на колени вокруг лабаза и стали разваливать его.
— Вот счастье, вот счастье! От тяжести звериных душ развалился наш лабаз! — кричали они.
Забрав свои фартуки, кружки и бутылки, старики ушли в палатку. Хорошо позавтракали. Выпили только по глотку водки. Остальную надежно спрятали: надо беречь на случай простуды. После небольшого совета они ушли в тайгу.
Солнце уже парило над деревьями. Вскоре стали появляться следы белок. Первый выстрел сделал самый младший — Киану. Он шел впереди. Белка упала, сделав небольшую ямку в снегу.
— Хорошо бьет ружье! — заметил Дяки.
Брата поздравили с первой добычей, а потом постепенно стали уходить на свои участки, делая свою первую тропу счастья.
Вскоре выстрелы стали раздаваться все чаще, в разных местах округи.
Кана с Нерпином шли долго вместе. Дошли до третьего распадка и разошлись по разным ключам.
Кана поднялся на вершину перевала, солнце светило ему в лицо. Он встал на колени и поклонился светилу:
— Дай мне удачу!
Только поднял голову, как увидел примерно в ста шагах лося, лежащего головой к солнцу. Кана медленно прислонил дробовое ружье к дереву. Потом снял бердану, поднял ствол на свою палку и, опираясь на нее, стал прицеливаться.
Раздался выстрел. Лось вздрогнул, вскочил и прыгнул от лежки со скоростью чирка. Потом рухнул как подкошенный и растянулся, не сделав ни шагу. После нескольких судорожных движений ногами и телом зверь замер навечно.
Кана убил хорошего быка! На разделку ушло около часа. Мясо охотник уложил в снег и закрыл ветками. Из берданы вытащил магазин, извлек оставшиеся там четыре патрона. Снял куртку, обернул ею бердану и сунул под корягу: «Заберу на обратном пути».
После небольшого отдыха Кана пошел по задуманному маршруту. Наконец он добрался до своего участка. Бассейн ручья был покрыт сплошным кедрачом. Беличьих следов было множество. Охотник выбрал удобный валежник, сел. Кана не поверил своим ушам: то тут, то там беспрерывно раздавались голоса белок, крики соек и кедровок. Он обрадовался. Встал с валежника, хотел сделать шаг, но тут увидел на сучке белку, которая смотрела на него, замерев без движения.
Раздался выстрел, и белка камнем полетела на снег. «Вот здорово бьет ружье!» — подумал Кана. Он поднял белку и подтолкнул под пояс. Перезарядил ружье. Тут же увидел вторую белочку, которая спускалась по стволу кедра с шишкой в зубах. Раздался второй выстрел. Вниз полетели шишка и белка.
Потом буквально без передышки, забыв про свою трубку, Кана стал палить налево и направо. Убитую белку он просовывал за пояс, головой вверх, так, чтобы передние ножки оказались чуть выше пояса. Но больше пятнадцати белок таким образом он не разместил и начал складывать зверьков в вещевой мешок.
С утра белки успели набить на снегу тропы вниз и вверх по склону. Все тропы были односторонние. Значит, они еще не возвратились на свои гнезда. Кана так увлекся охотой и вошел в азарт, что не заметил, как день пролетел, что солнце сейчас ему смотрит в спину. Вытащил последний заряд.
— Вот гад! Поленился же. Хотя бы припасы взял с собой, — вслух поругал он себя так, что от его голоса вздрогнула белка и побежала вверх по стволу соседнего кедра. Когда она остановилась, он прицелился, но не нажал на спусковой крючок: «Пусть живет до завтра».
Последний заряд охотники зря не тратят, хотя голодуют, сохраняют его и берегут. Иногда даже домой в деревню приносят. Что может случиться в тайге? Но такова традиция лесного человека. По пути Кана поднял несколько кедровых шишек. Из них две были полностью очищены. Он их положил в карман.
Завернул за мясом. Срубил палку, заострил конец и на нее нанизал сердце, толстые кишки, печень, почки и ребра. Веревкой завязал палку с мясом и бросил на плечо. До палатки добрался без отдыха. Растопил костер, на таган повесил два ведра и стал варить мясо. Сбоку поставил чайник. Толстую кишку хорошо промыл в реке, вывернул внутрь жиром и кусками побросал в ведро, где уже кипело свежее мясо.
Стал заряжать пустые гильзы. Зарядил шестьдесят семь зарядов. Собрал их в самодельную сумку из лоскута брезента, взялся за веревочную лямку и вынес на улицу. Из вещевого мешка вытряхнул свои трофеи. Сосчитал: сорок одна белка. Почти на всех был хорошего качества мех. Завернул их в одеяло, бросил в палатку.
Из кастрюли вытащил кусок мяса. Порезал и поспешно съел. Запил юшкой. Из чайника налил в ковшик чай, подсластил куском рафинада и одним духом выпил. Взял вещмешок, ружье и сумку с зарядами и побежал в тайгу. Издалека он увидел, что около его мяса копошатся три человека. Подошел к ним. Киану, Дяки и Байбали свежевали ногу зверя.
Они с радостью рассказали ему, что белок очень много, они «сидят» на орехах, нескоро залягут в спячку. Киану убил сорок две, Дяки — тридцать семь, Байбали — тридцать четыре белки. Заряды до обеда порасстреляли, а дальше охотиться нет желания, якобы мясо это помешало. Вот охоту и отложили до завтра. «Слишком вкусное мясо», — шутили они.
Вскоре появился и Анганга. Он тяжело опустился около головы лося. Его лицо выражало какую-то алую обиду. Он молча курил.
— Ну, что ты молчишь? — спросил Дяки.
— Ружье никудышное! На белку трачу по два и по три заряда, убил только восемнадцать штук. Кровит собака.
— Уксус у нас есть? — спросил Кана.
— Есть. Вроде три флакона, — ответил Киану.
— Тогда вечером попробуем. Не расстраивайся. Сделаем! Бить будет на славу! — шутил и ободрял Ангангу Кана.
Дошел Кана до того места, где убил последнюю белку. Выбрав хорошую тропу, сел на валежник. Только хотел он вытащить из нагрудного кармана кисет, как бегущая по тропе белочка заставила его замереть. В зубах она держала очищенную шишку.
Когда белка подошла и прыгнула на его олочи, Кана не выдержал: вздрогнув и крикнул. Белка спрыгнула с его олочей на комель небольшого кедра и села, глазея на старика. Кана свистнул. Только тогла она с криком «чи-ку-ку-ку!» забралась на самую вершинку деревца. Кана выстрелил. Белочка упала на снег без движения. Он подобрал ее и сунул за пояс. Забрал очищенную шишку, сел на прежнее место и начал щелкать орехи. Орешки ему очень понравились. Один за другим он долго щелкал их. Неожиданно что-то сильно ударило его по голове. От боли и испуга Кана отскочил в сторону, схватил ружье.
На снегу лежала огромная кедровая шишка. «Спасибо кожаной шапке, иначе...» — подумал Кана.
По стоящему кедру от комля до вершины несколько раз прошел взглядом. Но никого не заметил. Пришлось постоять минут десять, пока обнаружилась виновница. Из огромной кучи желтых кедровых шишек на вершине появилась белка. Она ловко откусывала основание шишки и скидывала передними лапками шишку на землю.
Кана с усмешкой смотрел на ее работу. Когда она сбросила пятую шишку, раздался выстрел. Белка полетела вниз, а вдогонку, ударяясь об ветки, упали на землю еще три шишки.
Кана их подобрал и сел на прежнее место. Принялся щелкать начатую шишку.
«Чи-ку-ку-ку!» — вдруг снова раздался звук. Кана встал с валежника и повернулся. В трех метрах от него на ветке сидела белка. Он выстрелил. Подобрал. Но у белки не было головы и передних лапок, будто кто их откусил. На близком расстоянии заряд идет кучей, и эта смертоносная дробь срезала голову и передние лапки белки.
Со злостью он бросил зверька в вещевой мешок, стал ругать себя:
— Что ты, дурень, орехи жрать сюда приехал? Надо караулить, сидеть наготове, не стрелять, как балбес, на расстоянии трех метров белку. Позор, Кана!
Старик занял свое прежнее место на валежине и закурил. Он стал внимательно слушать тайгу.
На расстоянии метров ста от него белки уже спокойнее вели себя. Они прыгали с ветки на ветку, бросали шишки, чтобы снять липучую шелуху.
— Вот дурак! Надо идти и стрелять белок, а не ждать их у этой тропы. Вечером еще можно ждать, когда они будут возвращаться, а сейчас надо только идти и бить! Кана, наверное, ты забыл охоту на белок, разучился, а ведь ты уже старик, должно быть, много опыта накопил на этой тропе, а ты стал дураком из дураков, — вслух ругал он себя.
Опомнившись, Кана встал, стряхнул с одежды шелуху, а с обуви снег и пошел легким, крадущимся шагом.
Может, он прошел четыре-пять километров по левому склону сопки, пересекая небольшие ручейки и перевалы, опять заряды кончились. За поясом и в мешке находилось пятьдесят два хвоста. Кана обрадовался.
Это выходит, что за день убил девяносто девять белок из ста семнадцати выстрелов. Да еще и лося завалил! Но ты не хвались, Кана, а то боги услышат. Кана снял с пояса белок, сложил в мешок. Подправил и, нагнувшись, ловко надел обе лямки и пошел на табор. Шагал он быстро. Стало темнеть. Вспомнил, что сегодня надо ободрать зверьков и повесить шкурки, а потом зарядить все сто тридцать патронов на завтрашнюю охоту. Вот сколько работы! А когда спать? С этими мыслями он чуть не бегом заторопился на стан.
Вышел на общую тропу. Удивился. Все следы были только в тайгу! «Неужели они все еще не вернулись с охоты? Выходит, они после меня ушли сразу на табор, взяли припасы, бегом в тайгу и до сих пор белкуют».
- Хитрецы!
Мимо мяса Кана прошел без остановки, пробежал то место, где Киану убил первую белочку, и, не сбавляя шага, двинулся дальше.
Но вскоре услышал запах дыма. «Значит, кто-то уже там, в палатке!» — обрадовался старик.
Кана быстро дошел до табора. Здесь уже ярко горел костер, на таганах висели три ведра. Кто-то готовил ужин. Это хорошо. Сняв с плеча котомку, бросил ее в палатку. Бердану и дробовик повесил на свой сучок и пошел к костру. Из соседней палатки вышел Анганга.
— Ну, как, брат, у тебя дела? — спросил он.
— Сто штук!
— Неужели столько, а?
— Девяносто девять белок убил и лося, — ответил Кана.
— Молодец! — Тяжело переступая в одних сохатиных чулках, подаренных Кэту, Анганга подошел к брату, обнял и поцеловал.
— Спасибо за лося. Я притащил ляжку и сейчас варю на ужин. К этим восемнадцати я еще добавил двадцать пять белок. Здесь недалеко обошел ближний кедрач.
Белок много.
— Выходит, сорок три белки убил! Брат, это хорошо же!
Анганга стал рассказывать:
— Пришел сюда, сделал из бересты мишень и на расстоянии двадцати шагов стрельнул. Интересно, попали только одиннадцать дробин, и то по кругу, а в середине пусто. Ни одной дробинки. Повторил еще раз. Совсем разочаровался. Только шесть дробин насчитал. И так же по кругу, а в середине ни одной. Взял молоток и постучал по стволу так, чтобы образовалась вовнутрь выступина. Зарядил и выстрелил. Обрадовался. В центре сидели три дробины. Собрал припасы и ушел вот на тот кедрач. — Анганга указал рукой в сторону тайги. — И там Бог подарил мне эти двадцать пять хвостов.
— Ну-ка, дай ружье!
Анганга вошел в палатку и вынес ствол от переломки.
Кана взял и на свет костра посмотрел в ствол.
— Дак у тебя заводской дефект! Как в магазине не разглядел?! На конце дуло шире, чем у патронника.
Кана из кармана вытащил пустую гильзу и померил.
В дуло гильза входила, хотя Анганга по краю стучал молотком.
— Вот почему кровит! Нет резкости, заряд свободно вылетает без задержки и тут же теряет силу. Да и разбрасывает. Дай молоток! Выступ у входа сделаем побольше, — Анганга принес молоток и подал Кана.
Тот без жалости начал бить по краю ствола, а потом напильником выровнял дуло. Кана собрал ружье и зарядил его.
— Вон в ту осину стрельну, — прицеливаясь, сказал Кана.
Раздался выстрел. Братья пошли смотреть результат. Из бересты сделали факел, осветили ствол осины.
— Смотри, как кучно стало бить! — обрадовался Анганга.
Братья вернулись на табор и каждый стал заниматься своим делом, которое было по объему и трудности не менее тяжкое, чем труд дневной охоты.
Из вещевого мешка Кана высыпал на одеяло все содержимое. Выбрав пустые гильзы, стал вынимать капсюли из гильз и вставлять новые, заряжать патроны.
У Каны ладонь покраснела так, что стало беспокоить. Все заряженные патроны он собрал в сумку и повесил на сучок.
У костра Анганга обдирал белок.
— Я тоже сюда выйду. Вдвоем будет веселее.
Кана вынес всю добычу. Вытащил нож, самодельным металлическим правилом несколько раз провел, выравнивая лезвие ножа, и стал обдирать. Перед ним росла куча беличьих тушек. Он сразу подрезал лапки чуть выше когтя, хвосты.
Шкурки, мездрой вовнутрь, он складывал в свое одеяло, чтобы не застыли на холоде.
Анганга удивился ловкости брата:
— Ты обдираешь, как орехи щелкаешь. Только тушки одна за одной ложатся на кучу.
— Как иначе? Будешь медлить — и ночи не хватит. Считай, сотня белок! Вот и спешу.
Анганга закончил свою работу и стал заниматься ужином.
Через час охотники стали появляться один за другим. Последним вернулся Нерпин. Кана ему помог снять с плеча ношу. И сразу же подал кружку с чаем. Выпив до дна, Нерпин заявил:
— Надо в другое место табор! Тяжело тащить добычу на такое расстояние. Хотя бы перебраться туда, где ты хлопнул лося.
— Давай утром, — предложил Кана.
— Хорошо! — согласился Нерпин.
Во время ужина старики решили с рассветом уйти табориться, каждая пара — на свои угодья. Белки много. Надо ее брать, пока не наступили сильные морозы.
Прощальный совместный ужин начался со свежевания головы и двух ног лося. Печень, требуха были нарезаны очень мелко с черемшой. Выпили по рюмке водки, каждый благодарил хозяина Дядгитинской земли за удачу первого дня промысла. Потом начали есть суп с пшенной кашей. Запили крепким чаем.
Обдирать белок и заряжать гильзы старики ушли в свои палатки. Зажгли свечи, каждый возле себя. Это было очень удобно.
Где-то за полночь Кана закончил обдирать белок. Шкурки, как юколу, он повесил на прутья краснотала, заняв половину палатки. Затопил камин. Выпил кружку чая и начал помогать Нерпину. У него было убито около семидесяти белок. Только под утро закончили работу и подготовку на следующий день.
Вместе вышли из палатки.
А на улице Дяки и Киану уже заканчивали сбор на перекочевку. Весь груз был на нарте, в брезенте, и обмотан веревкой. Собаки держали тягу наготове.
— Мы до рассвета хотим уйти на свои участок, — объяснил Киану.
Из нагрудного кармана он вытащил шкалик с водкой, налил в серебряную рюмку с ножкой и подал Нерпину.
— Дядгитинская земля! Дай брату Киану удачу в промысле и здоровья. — Киану поклонился до земли и пошел к Нерпину. Тот, обняв обеими руками, поцеловал его.
Киану налил в рюмку и подал Кана. Байбали и Анганга спали. Их не стали будить.
Киану надел лямку и ушел вперед, натягивая тягу. Собачки разом соскочили с лежки и стали тявкать.
Дяки взял лямку.
— Так! Так! — крикнул он. Нарта сползла с места, покатилась вперед, скрипя полозьями. — Пока, до встречи! — крикнул, обернувшись, Дяки.
Им помахали охотники в ответ и зашли в палатку. Решили уйти сейчас же, после завтрака. Наспех позавтракав, стали разбирать палатку, камин и грузить все вещи на нарту.
— Что вы втихаря от нас убегаете? Даже не разбудят, вот братья! — выходя из палатки, шутил Байбали.
— А где те, Дяки и Киану?
— Ночью убежали от вас, — ответил Нерпин.
— Собирайтесь, вместе уйдем. Может, хотите от этого табора ходить на охоту?
— Да нет! Мы думаем только завтра уйти на свои участки.
— Это ваше дело.
Когда полностью закончили погрузку и запрягли собак, соседи только начали завтракать. Попрощавшись, ушли на новое место. Первый привал братья сделали возле мяса, чтобы лучше закрыть его от таежных воришек.
Вороны, сойки и синицы крутились на близких кедрах. Они чуяли свеженину.
Кана, сняв с нарты переломку, выстрелил в ворону, которая нахально летала над ними.
— Вот это пугало! — сказал он, подбирая с земли. Срубил несколько веток, бросил на мясо, потом срубил рогатулину, воткнул ее в снег рядом и повесил ворону за связанные крылья.
— Пусть теперь клюет! — сказал он.
Спустились до ключа, выбрав ровную поляну между кедрами, стали табориться. Поставили палатку с камином, застелили пол пихтовыми ветками, затащили спальные вещи, посуду. Оружие, лыжи прислонили к стволу огромного кедра, рядом с которым стояла палатка.
Старики позаботились и о собаках. Сделали гнезда из лапника для них и посадили каждую на цепь. Снегом завалили бока гнезд. Между двумя стволами кедров смастерили лабаз для продуктов и боеприпасов. Закрыли его пологом, а полог для надежности придавили жердинами.
После горячего чая с сухарями братьи ушли по своим вчерашним следам. Берданы решили не брать.
— Тяжесть зазря не будем носить.
Кана шел не торопясь, слушая тайгу. Вот пошла вдоль склона широкая тропа белок — дёлган. Она то разветвлялась на мелкие тропы, то соединялась. «Надо завтра же на этой и на других тропах поставить капканы. Видимо, мало мы взяли капканов — по пятьдесят штук на брата. — Их можно расставить за день», — думал Кана.
Вдруг он вздрогнул от неожиданного падения шишки возле него. Поднял голову и увидел виновницу. Белка, не обращая на него внимания, спокойно спускалась по стволу кедра и в зубах держала шишку. «Значит, она одну шишку сбросила, а вторую несет с собой, чтобы на земле очистить их и, может быть, сразу же пощелкать».
Раздался выстрел. Белка упала на снег, будто сама скакнула с дерева. Перезарядив переломку, Кана подобрал зверька и шишку. Очистил топориком шишку, сунул в боковой карман, а белку протянул под пояс.
Левый склон сопки испестрили следы и тропы. Тропы были набиты в разные стороны, они шли то на сопку, то к ручью. Кана остановился и вслушался в тайгу. По голосам можно было понять, что белок в окрестности много. Они сидели почти на каждой кроне, на иных деревьях даже по две. Он начал стрелять. Стрелял с таким настроением и азартом! Ствол ружья нагрелся от частых выстрелов. После выстрела зверьки замолкали, стараясь разобраться в том, что происходит в округе. Но тут же, буквально через две—пять минут, опять продолжали резвиться и щелкать кедровые орешки.
У белок, которые добыты после полудня, желудки бывают полны орехами. Охотники, как правило, вытряхивают их и жарят на костре. Это короми, настоящее лакомство!
Кана прошел до истока основного ключа. Здесь густо росли кедры, на них резвились и кормились белки.
Уже стало темнеть. Охотник решил вернуться в палатку. Обратно шел уже расслабившись, грубо наступая па валежины и даже задевая ветки кустарников плечами.
Как нарочно, одна белка бежала ему навстречу по тропе. В двух шагах от него она только заметила замершего у тропы, как пень, охотника. Пулей взлетела на лесину, села на нижний сучок и начала вертеть хвостом. Всего маха четыре была она от охотника. Чтобы не испортить шкурку, Кана вынужден был отойти назад на несколько шагов. Выстрелил. Поднял белку. Положил на валежину. Снял котомку, поставил тут же рядом. Развязал котомку, ему вдруг захотелось сосчитать свои дневные трофеи. Он вывалил на снег добычу и стал по одной складывать в вещевой мешок, в него положил шестьдесят четыре белки.
Хотел уже завязывать, но вспомнил, что У него еще за поясом висят зверьки. Их оказалось тринадцать. Получалось, что он добыл семьдесят семь штук. И этих сложил в мешок и завязал его. Поднял котомку, надел лямки.
Уже подходя к палатке, неподалеку увидел трех рябчиков, они сидели на ветках черной березы. Сидели спокойно, уже, видимо, приготовились к ночлегу. Кана постоял. Пощупал патрон, который лежал в кожаном мешочке, где хранились трут, кресало и кремень для добывания огня в ненастную погоду. «Не буду стрелять», — решил он и пошел дальше. Вот и палатка.
Нерпин его встречал на улице:
— Ты что так долго ходишь, я уже стал тревожиться. Надо раньше возвращаться. Опять просидим до утра. Для отдыха мало времени остается, — упрекнул он.
Кана промолчал. Нерпин помог ему снять котомку и занес ее в палатку.
— Опять до ста, наверное, тянул?
— Нет, только семьдесят семь, — усталым голосом ответил Кана.
— Давно сварил ужин и ждал, вот, не дождавшись, поел и начал обдирать добычу.
— А сколько добыл?
— Пятьдесят три.
— Это же хорошо, брат! — похвалил он.
— Это не хорошо, аж на двадцать четыре белки меньше, чем у тебя.
— Ну, сравнил. Я же моложе вас и, должно быть, ловчей! — успокоил Нерпина Кана.
Нерпин только головой кивнул, выражая одобрение, и сел на свое место, принялся снова за работу.

Третий день охоты промысловики решили посвятить установке капканов.
— Тут, брат, есть своя выгода. Понимаешь, капкан делает меньше дефектов, чем ружье. Иногда из ружья пальнешь в двух шагах, так от белки только пух остается. Да и боеприпасы надо экономить, зима только начинается, да и Горин еще не встал. Слышишь, как он дурит, требуя панциря? — размышлял Нерпин.
Через неделю основной промысел переместился на дальний участок, Мулгун.
— Ты заметил, что с каждым днем на наших участках белок становится все меньше и меньше? Видимо, выстрелов боятся. А мы с тобой за день делаем около двухсот выстрелов, если не больше, — заметил как-то Кана.
— Да, выходит так, мы с тобой пальбой выгоняем зверя со своих участков, — согласился Нерпин.
— Надо на своих участках охотиться только капканами, а на Мулгуне можно палить, — предложил Кана.
— Ну что ж, однако, ты прав. Так и сделаем с завтрашнего же дня.
На втором участке было тоже много белок. Ежедневно Кана приносил не менее шестидесяти и семидесяти хвостов. Охотники радовались успехам. Только уставали сильнее: ходить теперь было далеко.
Неделя на промысле пролетела как один день.
Однажды ночью Киану пришел на табор. К удивлению стариков, он спросил, не приходил ли Дяки? Он третий день не приходит в палатку, может, что случилось? Охотники заволновались. «Мало ли в тайге бывает случаев с человеком? — думали они. — Лишь был бы живым».
Киану ночевал у братьев, а с рассветом с Каной они ушли на поиски.
Участок его охотники нашли быстро. След был старым, трехдневной давности, и то односторонний.
Прошли немного и наткнулись на свежий ночлег. Костер еще дымил, возле него нашли потроха и клювы от двух рябчиков, видимо, он их съел сырыми. На валежнике, видно, Дяки сидел до утра. Под ноги стелил хвойные ветки. Наверное, сушил чулки и сидел разутый. Со стороны речки еловыми ветками он прикрывал себя от ветра. Все это напоминало гнездо-времянку медведя, которое зверь делает перед тем, как лечь в берлогу. Прошли немного по следу Дяки. Оказывается, он тропит соболя. Шел по свежему следу ушлого зверька. Вернулись к его ночлегу. Соболя охотник загнал в дупло. Он ставил вентерь, но не заметил второе отверстие в дупле, куда под утро и ушел хитрец, минуя ловушку.
Догадавшись, что Дяки жив и здоров, и заглазно поругав его за глупость, братья попрощались и разошлись — каждый на свой участок.
Вечером на табор Кана возвратился поздно. Возле палатки он увидел нарту с двумя запряженными собачками. Они калачиками лежали на снегу, но, учуяв приближение человека, вскочили и затявкали.
Из палатки доносились голоса собеседников. Больше всего Кана интересовала нарта: чья, зачем она здесь? Котомку он оставил у входа, ружье повесил на сук, отряхнул снег, вошел в палатку.
Дяки лежал на его постели с завязанным лицом и тихо стонал. Увидев Кану, Дяки громко заплакал.
— Что случилось?
— Глаз вытек! — сердито ответил Киану.
— Как вытек? — переспросил Кана.
— После нас он так и не вернулся в палатку, все гнался за этим соболем. За эти дни все заряды перестрелял, а когда загнал соболя на лесину, у него остался единственный патрон, который чакал и чакал, а выстрела не было. Со зла Дяки ножом стал выковыривать пистон. Торопился, сердился, вот и раздался выстрел. Левую ладонь разорвало, а пистон угодил в правый глаз. Сознание потерял. Только к вечеру очнулся, очухался и пришел в палатку. Хорошо, что я рано вернулся за припасами: не хватило зарядов. В это время он меня и застал в палатке. Я испугался: все лицо, руки в крови. Быстро кликнул двух своих собачек и вот сюда, к вам, притащил его. — Киану все это рассказывал дрожащим от волнения голосом. Ему было обидно за глупость брата и жалко его.
— Кто снимает осекнувший патрон с порохом и дробью? Это же глупость и тупость! — возмущался Киану.
Сняли повязку с глаза Дяки, остуженной кипяченой водой обмыли глаза и лицо от крови и, чуть подогрев пихтовую смолу над фитилем свечи, залили вытекшую глазницу. Сверху пихтовой смолой залепили глазницу и заклеили куском рыбьей кожи, а потом сделали повязку. После этого взялись за раненую руку Дяки.
Руку отмыли от крови, очистили и пихтовой смолой залили рану.
Дяки стонал от боли. У него болели не только руки и вытекший глаз, но и душа. Ему было обидно, что по глупости потерял глаз. Теперь надо переучиваться, чтобы стрелять с левой руки. А главное — охота пропала! Мечта вернуть государственные деньги за помощь лопнула как мыльный пузырь.
Все эти думки тяжелым камнем легли на душу. И он тихо плакал.
Старики собрались ужинать.
Дяки глотнул горячий чай, он как острый нож прошел по груди и там застрял, вызывая непонятную боль. «Что, пищевод сжался или пересох, что даже вода не проходит?» — подумал он. Киану подал ему в кружке ключевой воды. Дяки сделал маленький глоток. Вроде бы вода прошла, но боль сохранялась. Он сделал несколько глотков еще. Потом взял ложку и попробовал есть суп. Еда шла с трудом. Дяки съел несколько ложек супа и отодвинул чашку.
— Пока все. Потом еще попробую, — простонал он.
— Конечно, четвертый день голодный ходишь, вот пищевод и отвык от горячей пищи! — укорил его Киану.
После ужина братья взялись обдирать белок, потом заряжали гильзы.
Далеко за полночь, закончив приготовления к следующему дню, легли спать. Усталые, быстро захрапели. Дяки мучился. Боль не прекращалась. Он не мог заснуть.
И вдруг ему в голову пришла мысль: «Может, кто- нибудь меня заколдовал, чтобы я мучился, так страдал, напустил на меня несчастье?» Он вспомнил лицо брата Анганги. Дяки в мыслях явственно увидел маленькое, худое, морщинистое лицо, маленькие сверлящие мышиные глазенки, которые с издевкой и ненавистью смотрели на него. Старик вспомнил проклятие, посланное ему этим человеком. Дяки на охоте нечаянно убил человека, Епи, сына Анганги.
Это случилось более десяти лет назад, осенью, после кетовой путины, когда люди развесили юколу на вешала и ждали, когда она высохнет, созреет. Осень в этот год была дождливая. В такую пору мужчины обычно бездельничают или занимаются только охотой. Днем спят, а ночью идут на охоту. Манит их перелетная дичь, стремятся они и на сохатиный гон.
В такое время Дяки поехал на Харпин охотиться на лосей. Ночью он достиг большого залива и стал караулить зверя, сидя в оморочке. Небо заволокло тяжелыми черными тучами, пошел дождь. Стало темно. Ни звезд, ни луны не было видно.
Вдруг Дяки услышал плеск воды. В голове мелькуло: лось! В реке растут лопух и донная трава — корободё, любимое лакомство лося. Плеск воды приближался. Вдруг появилось темное пятно на воде.
Тут-то и раздался роковой выстрел Дяки. Охотник услышал прощальный голос человека: «Умираю! Умираю!..»
Дяки испугался, бросил ружье в оморочку, растерянно закричал: «Нет! Не умирай! Я тебя спасу...» Он подъехал. В берестяной оморочке, истекая кровью, лежал смертельно раненный Епи.
Дяки ухватил оморочку за борт, толкнул ее к берегу. Раненого он вытащил на землю, но уже было поздно: Епи умер.
Дяки вытащил его оморочку на берег и сел возле покойного со слезами, проклиная себя.
В это время подъехали другие охотники, которые слышали выстрел и предсмертный крик Епи.
Когда Дяки привез труп в Кондон, братья покойного Усен и Гиргу чуть не застрелили его на берегу. Хорошо, что людей было много, одни приехали вместе с ним на лодке, другие пришли встречать их.
В эти дни Дяки в свой адрес получил немало проклятий и оскорблений. Его судил родовой суд. Старики решили: убийство случайное, не умышленное. А потерю человека в семье пусть Дяки восстановит сам: отдает свою среднюю дочь Анёка в жены Васи или Гиргу.
Дяки без промедления выполнил приговор старейшин. Он сам отвел Анёка в дом Анганги.
Однако Анёка упреки родных убитого не могла долго выдержать. Однажды с помощью дочери Киану Дины она убежала в стойбище Сорголь и вышла замуж за Амда Наймуку.
Дяки вместо беглянки Анёка пришлось увести в семью Анганги старшую дочь Эри. Только после этого ненависть родных убитого несколько рассеялась.
Но все же холодное отчуждение к нему было живо и сейчас.
Ненависть с годами превратилась в проклятие. «Наверное, оно, это проклятие, сейчас меня настигло и наказало. Вот горе!.. — думал и сокрушался Дяки. — Проклятый соболь, откуда он взялся? В последние годы их ведь здесь совсем не было. Три дня следил его, и все безуспешно. Заберется соболь в дупло, я заткну вход, чтобы не ушел, а утром его и след простыл!
Загнал на лесину — и тут проклятие Анганги настигло меня. Я лишился правого глаза и раздробил левую кисть. Вот горе...»
Так Дяки в эту ночь и не сомкнул глаз.
С рассветом братья проснулись, оделись и стали сообща готовить завтрак.
Во время завтрака держали совет:
— Как думаете, братцы, где его будем лечить? Может, увезем домой или в Боктор? — предложил Нерпин.
— Конечно, надо везти к доктору. Есть доктор и на посту снабжения. А здесь, в тайге, вдруг с больным что-нибудь еще случится, мы ничего не сумеем сделать, — поддержал Кана.
— Конечно, надо к доктору! — согласился Киану.
— А повезет его напарник Киану! — заключил Нерпин.
Такое решение для Дяки было как нож в горло. Он заплакал. Потеря глаза и кисти левой руки была для него большим горем. Но уход совсем от промысла после такой трудной дороги — это было равно смерти.
Охотники позавтракали, покормили собачек, снарядили нарту. В нее запрягли всех собак, которые были здесь, постелили спальник, в него с их помощью забрался Дяки. Веревкой обмотали его, чтобы не вылетел из нарты, и повезли к Горину. Дальше его должен был везти Киану один.
Горин уже застыл. На середине реки были сплошные торосы. Лед временами трещал от мороза и ухал. Попрощавшись, Киану крикнул собачкам: «Так! Так! Та!..» Собаки рванули нарту с места, рысью потянули вверх по Горину. Пока нарта не скрылась за поворотом, Нерпин и Кана все стояли на льду и смотрели вслед. Только потом они пошли в палатку, чтобы продолжить нелегкий охотничий промысел в настороженной зимней тайге, такой страшной и в то же время такой бесконечно родной.
Тайга настороженно шумела. Ей не было конца и края. И люди жили в ней, как деревья, звери и птицы, чувствуя каждый шорох и звук, растворяясь душой и камне, волнах, деревьях и свете небесном...
Тайга...
Кана был настроен хорошо, несмотря на несчастье с Дяки. Его душа соприкасалась с миром... Это же, видимо, чувствовал и Нерпин.
— Кто ты есть, тайга? — вопрошал он, ни к кому не обращаясь. — Куда ни глянь, кругом тайга, — задумчиво произнес Нерпин, приглашающе взглянув на Кану. На глазах у него появились слезы, он вспомнил плач предков.
— Кругом лишь кедры да ели.
Лохматые кроны
И снежные шапки
Закрыли синеву небес, —
пропел Кана, закрывая глаза и чуть покачиваясь.
— Кругом лишь белая целина.
Снег лебедем лежит.
Мороз стреляет по стволам.
Ветер нудно воет, —
продолжал Нерпин. Ему стало плохо, и он упал на постель.
В палатке они долго молчали. Потом Кана словно очнулся.
— Птицы замерли сейчас, —
подхватил Кана, голос его креп, он чуть тронул шаманский бубен, и тот отзывчиво загудел. Несколько раз ладонью Кана ударил по холодному камину, и ему отозвалось железо, словно ожило. Кана пел. И песню его слушала тайга:
— Звери прячут след.
Ты скажи, тайга, зачем
Грусть страшную наводишь?
Печаль-тоску посылаешь?
Дедов ты часто заставляешь
Дрожать от страха и беды.
На колени ставишь их,
Добра чтоб вымолить.
Никто ответа не давал.
Кто там безмолвный был всегда?
Лишь страх и горе посылал
Да образ свой во сне являл.
Он из дерева потом
Образ твой вырезал.
То зверька, то человечка,
То ползучей твари.
Поговорит да угостит.
На коленях постоит.
А потом во сне иль наяву
Их «Сэвэном» назовет.
Зимой холодною не раз
Ты дедов прятал на века...
В могильной пади убивал.
А след буран твой закрывал.
Кругом мертво
И белая тишина.
Куда ни глянь.
Кругом тайга.
Как будто смерть пришла сюда
И завладела тобой, тайга...
— Кана! Так нельзя! — в страхе закричал Нерпин, — Духи услышат и накажут!
Но Кана был глух ко всему. Он продолжал невозмутимо и отрешенно, будто разговаривал со Всевышним:
— Но предков закалял.
Отбирал как сноп товар.
После рода ты дитя
Да и мать не целовал.
Скорей их души не в тепло,
А морозу отдавал.
Но жизнь сильна!
Побеждала и тебя.
Спросишь: кто?
Ответ такой: «Женщина!..»
Не боясь мороза и пурги,
На солому из души
Рожала мать свое дитя.
Едва пуповину откусив,
Убран послед надежно,
Она звериным воем ныла.
Трясясь, шатаясь, босиком.
Домой шла еле-еле.
В груди у матери дитя —
Барахтается в мягких стружках.
Крепыш у Кана на соломе
Месяц с матерью живет.
Карантин на них наложат.
Укрыться вещи не дадут,
Кружку, чашку уберут,
Лишь чумашку им дадут:
Костяк, уха и трава —
Вот проклятая еда.
В тайге страшнее зверя голод.
На нее готова мать для плода!
Когда в груди молока не станет.
Дитя от голода орет,
С отвращением, но ела
Собачий корм и объедки.
По ночам лучину жгли.
Дрожа от холода и страха.
Всюду грех, кругом запрет,
Кругом лишь власть богов!..
Тайга, тайга! Земля дедов.
Память ошеломляет нас.
Куда ни глянь, кругом тайга,
Кругом лишь ели да кедры...
Кана закончил песнь, родившуюся в тайге, в холодной палатке. Братья долго молчали. Потом Нерпин сказал с радостным изумлением:
— Хорошую песнь пропел ты, брат Кана! Обновил слова древнего плача. У тебя он звучал по-иному. Ведь я от тоски и жалости стонал и плакал, а ты меня вылечил. Наверное, в этом сила плача предков?..

От стука по камину проснулся Нерпин. Кана подкладывал дрова. На камине шумел чайник, в кастрюле клокотала каша. Восковая свеча ровно освещала палатку. Братья молчали. Только слышно было, как трещал камин, временами он глухо стрелял, иногда пел на разные голоса, его железные бока покраснели, они дышали теплом.
Нерпин лениво тер глаза, потягивался, тоскливо зевал. Потом словно коршун угрюмо повернул голову, обращаясь к Кане:
— Хорошо, что ты вчера песней начал разгонять горечь и тоску души. Мне сразу лучше стало. Даже стал помогать тебе. А до этого готов был волком выть от обиды и жалости. Ох! Жаль, очень жаль нашего Дяки. Когда я на прощание его поцеловал, он от тоски и обиды начал кулаком бить себя по голове и плакать. Я вместе с ним плакал. Конечно, умереть он не умрет, но калекой останется на всю жизнь. Вот что обидно и горько.
Кана промолчал. Снял закипевший чайник с камина, а в кашу бросил кусок сохатиного жира.
— Знаешь, брат, — задумчиво произнес он, — мне кажется, на Дяки проклятие и разные немочи посылает Анганга. Подумай, просто так одно горе за другим не может приходить. У меня такое впечатление остается на душе: если их одних, без свидетелей, свести в тайге, то Анганга, не мешкая, застрелит Дяки. Разве ты не замечаешь, как Анганга смотрит на него? В этом взгляде сколько зла и ненависти... Иногда мне просто жутко становится. Наверное, это видит и понимает сам Дяки, но что он может сделать? Ему остается только терпеть.
— Да, после того случая на Харпине они враги, хотя уже прошло ой-ой сколько времени. У Дяки после того сразу испортилась житейская тропа. Кана, слушай, сын Дяки Дави в том же году умер в городе Владивостоке, внук Артё отравился сохатиной, хотя ели ее и другие, но остались живы. А сам Дяки чуть не замерз в тайге, когда получил рану от самострела напарника Еки. Хорошо, что стрела угодила в мякоть голени, а если бы кость перебила? В ту зиму у Дяки охота пропала. И сейчас опять его подстерегло новое горе. Потерял глаз, повредил руку...

Два трудных месяца остались позади. С наступлением лютых морозов белок в окрестностях становилось все меньше и меньше. За день охотники добывали три—пять хвостов, однако каждый из них, кроме Дяки, добыл столько белок, сколько обещал в конторе поста охотснабжения. Это очень радовало стариков. Теперь они перешли на промысел цветной пушнины. И здесь они неплохо отличились — добыли столько шкурок колонка, лисицы, выдры и других, сколько было оговорено в договоре. А Кана даже подкараулил и подсек росомаху возле палатки, где лежало мясо лося. Редчайший экземпляр!
— Кажись, конец моей охоте на цветных. Видишь, Бог мне напоследок подарил, — растерянно говорил Кана, показывая убитого зверя.
— Это правда! Если этот гад попадется тебе и ты убьешь его, лучше бросить промысел. Все равно больше ничего не добудешь! Такая примета, — подтвердил Нерпин.
Конечно, мысли о том, чтобы прекратить охоту и уйти домой, старикам не росомаха принесла, они уже порядком намучились, устали, и их тянуло к обжитому очагу. Тем более уже наступил декабрь. У Каны была задумка — до выезда домой проверить осенние следы медведей — палган. Они пересекали его тропу в разных местах. Старик решил идти по следу утром. С вечера он предупредил напарника, что завтра, по всей вероятности, будет ночевать в тайге, пойдет проверять палган.
Осенний след медведя нынче в эту пору очень трудно приметить. В тайге не раз выпадал снег, бураны прошли, и во многих местах след пропадает, а найти его удается только очень опытным охотникам. Кана шел с надеждой, что выйдет на берлогу. Он часто терял след, потом упорно искал его и, обнаружив, снова продолжал путь. Шел он без отдыха. Даже курил на ходу. Таежник перевалил несколько хребтов, шел по бурелому, иногда по чаще и густому ельнику, дважды выходил на марь. Как ни спешил Кана, но зимний день быстро прошел и стало темнеть. Пока было светло, он решил найти место для ночлега. Спустился к ключу и между двумя валежинами облюбовал место. Кана разжег костер, набрал в котелок воды, срубил таган и повесил котелок. Потом натаскал сухостоя, собрал сучья лапника, перетаскал даже сырые валежины, чтобы хватило дров на всю ночь. Охотник заготовил кучу зеленого лапника, сделал «гнездо», ветки елей натыкал вокруг себя. «Гнездо» застелил такими же хвойными ветвями. А то место, где должен был сидеть, устелил сухой травой. Такое «гнездо» хорошо защищает человека от ветра и мороза, когда горит костер. Но стоит только ему угаснуть, тут же человека начинает обхаживать мороз. Тут-то уж не ленись, просыпайся, восстанови огонь, иначе будет хана...
Кана сидел и дремал. Временами поворачивал спину к костру. Вскоре он сидя заснул.
Проснулся Кана от непонятного треска и пронзительно-яркого света. Над головой он увидел огромный огненный шар. Сразу даже не понял, думал, что все это он видит во сне, но, очнувшись, сообразил, что над ним летит шаровая молния — тавасоан. Кана испугался, его словно магнитом притянуло к земле, на душе стало смутно... Он схватил копье. «Не дай Бог, если этот огненный шар окажется шаманским! — подумал он. — Ведь может меня убить». Охотник быстро снял суконный халат, накрылся им с головой и через рукав стал наблюдать за огненным шаром. Внутри шара он не заметил человека в шаманском наряде. «Значит, это был шар не шамана, а дар Бога. Видимо, этот шар носит «сокровище медвежьих душ», — подумал Кана.
Нежданно у охотника родилась смелая мысль, как завладеть этим сокровищем. Шаровую молнию рукой не возьмешь, копьем не заколешь и из ружья не застрелишь! Вот задача. Теперь думай и гадай. А взять сокровище надо. Кана продолжал наблюдение. От огненного шара вниз, на землю, падали огни. Они были точно такие же, как при горении бересты, ярко-темные, вязкие, лохматенькие, словно текущие, да и сама шаровая молния была похожа на берестяной факел. Кана видел также, как она ловко обходила деревья. Если она летела на дерево, то на мгновение застывала, останавливалась перед ним на высоте не более трех саженей... Постепенно испуг Каны стал рассеиваться. Но в то же время он чувствовал бешеное биение сердца. «Я должен срочно победить свой страх перед огненным шаром», — думал он. С этой мыслью охотник вскочил с копьем в одной и берданой в другой руке и закричал:
— Я — Самар! Я не трус! Не боюсь тебя, огненный шар — тавасоан! Плюю на страх перед тобой, тавасоан! Я должен тебя победить и завладеть твоим сокровищем! Во мне кипит кровь Самагиров!..
Эти громкие слова помогли Кане укрепить смелость. Он решил поближе подойти к шару. Отложив в сторону бердану, с копьем в руке, он стал подкрадываться к цели. Кана шел бесшумными кошачьими шагами от лесины до лесины, от куста к кусту. Вот он от нее уже на расстоянии одного дробового выстрела. Стоя, охотник стал наблюдать за необычайной пришелицей ночи.
Дерево, над которым притаилась шаровая молния, была черная береза. Молния устроилась на огромном черном грибе, который рос на стволе. Она начала меркнуть. Шар уменьшался. Через минуту шаровая молния погасла. Тут Кана подбежал к березе, снял свой кожаный пояс, обмотал им ствол дерева и завязал.
— Теперь не уйдешь! — крикнул он и, подняв над головой копье, не торопясь, медленными шагами возвратился к костру. У «гнезда» воткнул копье острием к небу.
— Сторожи меня! — сказал он копью, набросал в костер сухих дров и валежин, забрался в «гнездо». Сон исчез. Какой может быть сон после такого случая? С нетерпением Кана стал ждать рассвета.
Зимняя ночь бесконечная, она не проходит так, как ты хочешь. Ждешь и ждешь, а она не проходит. Но Кане ждать и ждать, чтобы завладеть божественной силой, которую принесла шаровая молния. В мыслях он стал просить поддержки и помощи у Святого дракона Кондонской сопки, у Бога огня, у праха своих предков и у братьев — напарников по охоте. Все это Кана выговаривал своему костру, стоя перед ним на коленях. Потом он трижды поклонился до земли.
Под утро охотнику страшно захотелось спать. Веки его отяжелели, но мысль, что с ним рядом затаился огненный шар, не давала уснуть. Кана боролся со сном. Из кастрюльки выпил остатки чая и закурил. Наконец дождался рассвета. Быстро, почти бегом добрался до черной березы. Из поясного ремня сделал петлю — ножню и стал забираться на березу. Добравшись до гриба, Кана понадежнее обхватил ствол ногами, а левой рукой уцепился за прочный сук. Охотник выхватил нож и с силой воткнул его в черный гриб. При ударе ножа окаменевший гриб странно хрустнул, да так, что от него во все стороны полетели искры, ослепив охотника. От неожиданности Кана чуть не сорвался с дерева.
— Не пугай хозяина! — побеждая свой страх, вслух поругал он.
Кана не выпускал нож. «Существо, которое затаилось в грибе, пока не сдается», — думал он. Успокоившись от борьбы с Божьим огнем, Кана понял, что победил. Только тогда он слез с березы и усталыми шагами пошел к костру. Теперь ему оставалось сделать немногое — дождаться восхода солнца и забрать волшебный гриб — сиулэн.
С первыми лучами солнца Кана влез на березу, топором срубил гриб и с ним в руке спустился на землю. Гриб был черный, как слиток смолы, мощинистый, тяжелый, будто камень. Кана долго рассматривал свою находку, потом ремнем из лосиной кожи обмотал его часто и так туго, как будто пленяя его. Только тогда он вытащил нож из гриба. Рану — след от ножа — охотник забил деревянным клинышком. Потом завернул гриб походным платком и сунул в котомку. Только после этого он снял свой пояс со ствола березы, отошел на несколько шагов от дерева и сказал:
— Теперь ты можешь свободно дышать, проклятая карга! Я снял с тебя пленяющую веревку...
По рассказам дедов Кана знал, что такая находка случается очень редко. Может, в сто лет только оди раз. И не всяким людям выпадает такое, а именно избранным богами. Теперь он имеет власть над всеми зверями, даже над медведем, хозяином тайги. Ведь у Каны в котомке «сокровище медвежьих душ»...
На самом деле, не всякий может выдержать тот страх, который приносит лесному человеку шаровая молния. Трудно для Каны было перебороть страх, но он одолел его! Поэтому он себя считал героем родовых традиции и законов. Этому он никогда не изменит, до конца своих дней. Он человек тайги! Кана совершил непостижимый подвиг, завладел не только сокровищем бесстрашия и храбрости, но и «мала сиулэни» — «сокровищем медведя». От радости и счастья Кана чуть не запел. Но надо было идти дальше, пока не найдешь берлогу.
Начался новый день. Кана все шел по следу. После третьего перевала, к его удивлению, два медвежьих следа соединились в один - тот, по которому он шел. Теперь были видны следы трех медведей. Звери были разной величины. Первый — большой, видимо старый самец, его след отличался от других двух величиной и тяжестью. Следы привели охотника к бурелому. Когда медведи ступали по упавшим лесинам, их следы не были заметны. Охотнику помогло его знание повадок зверей. Он догадывался, где они должны были идти для залегания в берлогу.
Кана стал уставать. Чтобы перекурить, выбрал удобную валежину, смахнул с нее снег лыжной палкой, бросил рукавицы и на них сел. Набил трубку самосадом, закурил. Его мысли бродили по следу трех косолапых. Кана думал, найдет ли сегодня хоть одну берлогу или опять заночует и тайге, чтобы завтра продолжить путь по следу. Вдруг его мысли обратились к Боктору, припомнилось лицо Батурина. Вспомнил он его агитацию: быть проводником новой жизни. Тот призывал его бросить старые родовые законы, первым в доме установить равноправнее — плюнуть на веру в Бога, черта, не поклоняться больше сэвэнам-идолам. Батурин советовал даже одну из двух жен отдать родителям, а себе оставить только старшую — Чайдаку. Кане этот совет не понравился. «Дай женщине равноправие, она любому сядет на шею, сейчас ведь и Чайдака ведет себя не хуже царевны. Ради своей власти может устроить любой скандал, — расстроенно думал Кана. — При встрече Батурин обязательно вернется к этому вопросу, обо всем спросит, да еще накажет за непослушание...»
Кана отдыхал, а мысли его были далеко. Приобретенные ночью радость и счастье вдруг погасли — точно так же, как гаснет шаровая молния. Он застонал от обиды, и его душа тоскливо заныла от той боли, которую даст новая жизнь. Кана до сих пор считает, что пост не бесплатно дал им одежду, оружие, боеприпасы и снаряжение, а в долг. После охоты нее заберут, и с лихвой. Раньше так было, и теперь так будет...
Пока новая власть все только сокрушает и переделывает. Попов и шаманов разогнали и раскулачили, кондонскую церковь и наанскую часовню раскатали по бревнышку и распилили на дрова. При такой жизни как сохранить сокровище? Ведь оно требует, чтобы соблюдались все законы почитания медведя. Законы люди должны свято соблюдать и хранить. При хорошей и нормальной жизни «черный гриб» ежегодно будет дарить медведей, семье — сытую и здоровую жизнь, а Кане, кроме того, силу, бодрость и счастье. А что даст Кане жизнь новая, непонятная?
Кана думал: «Как утащить такую силу? Эти гады пронюхают все, узнают и меня же будут судить за хранение «нечистой силы», точно так, как судили за многоженство. А если я испугаюсь новой власти и стану плохо хранить сокровище, то оно уйдет от меня и семье оставит только горе...»
Это очень страшно и обидно. Если было бы все нормально, то разве трудно соблюдать вековые законы предков? Они завещали оповещать родных и близких, если ты нашел берлогу медведя. На охоте надо дать возможность старейшему убить медведя. А потом уже тот, кто нашел берлогу, должен первым воткнуть нож в брюхо зверя. Только после этого можно начинать свежевание. Строго соблюдать и закон дележа. Хозяину, который нашел берлогу, отдают голову зверя, шкуру, печень, сердце, жир задней части, а остальное охотники делят поровну. Нельзя забывать и о том, чтобы соблюдать закон праздника медведя. Совсем немного требуется от людей, чтобы помнить, уважать и соблюдать законы предков.
Да, трудно будет Кане хранить сокровище. Говорят, оно иногда ночью светится, как факел, любит покой и тишину. Ежегодно его надо угощать, особенно перед промыслом. Обычно ему ставят кашу и водку и при этом пускают дым болотного багульника.
«Боюсь, не удержу сокровище, оно уйдет», — маялся Кана. Он встал на колени и поклонился в сторону сопки.
— Сопка! Помоги мне удержать святыню! Клянусь, не брошу старые законы до смерти! Помоги... — три раза поклонился Кана до земли.
Дальше по следу охотник шел не торопясь, внимательно изучая местность. Приглядывался к могучим колодинам, деревьям и выворотням, которые могли служить зверю берлогою. Сторожко проходил он через заломанные медведем ельники, где зверь заготовлял хвойные лапы для подстилки в берлоге. Во второй половине дня Кана вышел на склон небольшой сопки. Неожиданно, в десяти шагах, он увидел берлогу. Возле огромной ели возвышалась земляная куча. Над нею на ветвях снежный покров был желтым от тепла и пара. С веток свешивались небольшие желтые сосульки, между двумя корневищами торчали кусты стланика.
Кана снял бердану, вытащил из ствола травяную пробку, взвел курок и стал ждать, когда выйдет зверь. Постоял некоторое время, но зверь не давал о себе знать. Тогда Кана подошел вплотную к елке. Совсем близко он увидел отверстие берлоги, обложенное стлаником и хвойными ветками. Постоял несколько секунд, целясь в темную дыру. Охотник громко кашлянул и сплюнул. Но зверь молчал. Кана стал отходить, пятиться, не спуская глаз с отверстия, чтобы взять сучок, который лежал недалеко от него. Он бросил этот сучок в берлогу. И угодил точно в дыру. Медведь тут же с ревом выскочил на земляную кучу.
Раздался выстрел, потом второй. Зверь успел сделать еще один прыжок и тут же рухнул на снег. Кана отошел в сторону, где лежал валежник, сел на него. Сидел долго, пока не докурил трубку. Потом принялся свежевать тушу. Мясо разделил по закону — на шесть человек, прикопал его снегом, каждый пай — отдельно.
После небольшого отдыха и обеда Кана надел лыжи и пошел дальше следить палган. И теперь он шел так же, как и до первой берлоги. После второго перевала увидел перед собой небольшую, почти круглую сопку. Подъем к ней был пологим. Чтобы посмотреть местность, он поднялся на ее вершину. Кана прожил на свете всего пятьдесят лет, видел немало, но такую местность, какая открылась взору, таежник увидел впервые. Перед ним была круглая марь. Ее окружал сплошной кедровый лес, придавая всему темно-зеленую окраску. На противоположной стороне мари виднелась круглая кайма из темно-зеленого тальника. Она окружала озеро. На середине мари, почти на одинаковом расстоянии от ее краев, стояли сказочные круглые сопочки, похожие на грудь молодой женщины. На каждой из них росло не более пяти-шести кедров. Издали они казались черными сосками. А общий вид этой местности напоминал огромную волшебную чашу.
— Вот красота! — невольно вырвалось у Каны. Видимо, это и есть та местность, которую отец назвал «Кангсаки». Он любил здесь пить чай, да и грешно уходить, не посидев здесь, не полюбовавшись такой красотой природы. Отец не раз с восхищением рассказывал об этом месте...
В восторге Кана не заметил, сколько зверя пасется и отдыхает на этой мари. Вдруг он увидел лося, бегущего по середине ее. Он сосредоточил свой взор на чернеющих пятнах и насчитал около десятка этих зверей. Между сопками в одном месте он увидел сразу четырех лосей. Один из них был бело-серой масти. Сперва он принял зверя за оленя, но, внимательно присмотревшись, убедился, что это не олень, а лось. Зверь был очень крупный. У него был длинный хвост, какие никогда не встречались у лосей. Обычно хвост у них величиной с ладонь. А тут целый хвостище! Кана решил во что бы то ни стало убить этого лося. Начал его скрадывать. Приблизился к зверю так, что можно было стрелять дробовым жаканом. Охотника удивило, что звери были не пуганы. Они даже не поднимали головы и не обращали на него внимания. Друг друга лоси отталкивали рогами. Место, где они паслись, было черным, видимо, звери грызли землю. Значит, это были солонцы — талан. «Это прекрасно», — подумал Кана. Он решил подойти еще ближе, чтобы уж бить наверняка. Охотник сел на снег и с руки прицелился в белого лося. Раздался выстрел. Зверь после второго прыжка упал на снег. Остальные лоси подняли головы и смотрели в разные стороны. Кана выстрелил еще один раз. Упал второй бык. Только теперь лоси стали разбегаться в разные стороны. Кана с любопытством наблюдал за бегущими зверями. Кроме этих двух, убитых им, с лежек поднялось до десятка лосей. Он смотрел на них до тех пор, пока не скрылся из виду последний.
Кана подошел к убитому зверю. От удивления он встал на колени. «Это не простой лось! — подумал он. — Наверное, хозяин лосей?» От гривы у него вилась своего рода «веревка» из лосиной шерсти, длиной почти до земли. На спине, особенно за холкой, шерсть у зверя была скатана и помята, как у домашнего оленя. Было такое представление, что кто-то ездил верхом на этом быке, а седло снял только недавно.
Кана начал его обдирать. Вначале отрезал «веревку» со шкурой и двухрожковую бороду — хаёакса. Сразу же спрятал их в котомку. По преданию, они являлись сокровищами лосей. Он очень обрадовался. В тайге хозяином лосей и кабанов является тигр. Сегодня Кана тоже стал хозяином лосей, завладел «сокровищами их душ»! «Это не простое дело!» — думал он. В то же время тревога за хранение их в секрете беспокоила охотника. Когда он закончил разделку второго быка, солнце пряталось за дальние сопки. Мясо обоих лосей он закопал и стал возвращаться по своему следу домой. Кана дошел до вершины сопки, с которой наблюдал кангсаки, потом взял направление на свою палатку — дал ходу по целику.
Только под утро он добрался до палатки, поел наспех, забрался в спальник и заснул.
Проснулся Кана только к обеду. И то Нерпин разбудил его.
Просыпаясь, он продолжал свой разговор с кем-то во сне: «Мэдэ, мэдэ, мэдэ...» — «Пошли, пошли, пошли...» Когда Кана отошел ото сна, он объяснил, что приснился ему белый лось.
— Будто бы я на нем еду верхом, как на олене, и подгоняю: «Мэдэ, мэдэ, мэдэ!..» — Кана засмеялся от удивления и восторга.
— Теперь, конечно, ты будешь хозяином белого лося, брат! Этому надо не только радоваться, но и гордиться! Ведь тебе какую силу природа подарила! Давай умывайся, будем праздновать...
За обедом Кана очень подробно рассказывал о своей охоте: как нашел берлогу, убил медведя, как завладел силой шаровой молнии, как убил лося с сокровищем, как нашел кангсаки, о ее удивительной красоте.
— Я это место не раз видел, — сказал Нерпин, — хорошо знаю. — Он стал пристально рассматривать сокровища.
— У лосей кроме этих сокровищами считают еще и толстые прочные волосы, наподобие волос из конского хвоста. Очень редко их находят, когда свежуют лося. Очень редко. Даже говорят, что такие волосины покрыты пленкой. А твое сокровище, брат, сильнее, твое — это «огонь»! Оно еще сильнее и страшнее, чем эти! — объяснил Нерпин.
Кана очень строго попросил брата:
— Вот об этих вещах, — указал он на находки, — не должен знать ни один человек, кроме нас. Ни наши попутчики, ни сельчане, ни мои или твои домочадцы. Как говорится, надо держать язык за зубами, или хранить секрет сто лет. Ясно? Это должно остаться великой тайной между нами.
Нерпин промолчал. Может, ему обидно стало, что брат не доверяет брату. Что предупреждает.
Кана будто подслушал мысли брата, успокоил его:
— Я это сказал потому, что боюсь активистов. Они могут разнюхать, и власть накажет за хранение «темной силы». А так что... Давай-ка я завтра к своим схожу? Мы очень редко встречаемся с ними. После того как Киану вернулся из Боктора, мы с ним встречались только два раза, а с Байбали и Ангангой только четыре раза. Теперь мы не знаем, как они там промышляют, здоровы ли. Позову их на медвежью охоту. Думаю, те медведи далеко не ушли, берлоги их в том районе. Это даже по закону полагается.
— Разве ты и законы помнишь? Почему ты тогда один, без нас, убил медведя? Наверное, проявил жадность? Ведь это грешно, Кана! Тем более у тебя на них сокровище лежит. Мы этого тебе не простим, выскажем, когда все соберутся. — Помолчав, Нерпин остывающим голосом добавил без обиды: — Что ж, ты, пожалуй, прав, сходи за ними.
На третье утро все пятеро охотников с двумя нартами сидели на вершине той сопочки, откуда Кана наблюдал кангсаки.
— Вон, видите черную полосу между теми грудообразными сопками? — показывал Кана. — Это обнаженная земля, солонцы. Звери, видимо, круглый год грызут землю в этом гместе, там ямина на ямине. И следы встречаются не только лосей, но и оленей, изюбра, коз, кабарги и даже зайцев. Все они, оказывается, любят соль, как мы с вами. Не доходя до этих сопок, я оставил след двух медведей.
— Видимо, медведи являются хозяевами этих двух сопочек? — предположил Анганга.
— Да, вполне, — заключил Киану. — Надо по пути проверить.
После отдыха по следу впереди шел Нерпин. За ним все четверо протаптывали дорогу для нарт и тащили их. Медвежий след тянулся на остров. Нарты охотники оставили у первого убитого лося. А дальше шли друг за другом. Один след повернул на левую сопку, второй отклонило в правую сторону. Нерпин пошел на левую сопку. Начали подниматься. На склоне росли кусты багульника и стланика. Пять больших перестойных кедров возвышались на вершине — недалеко друг от друга. У всех были могучие кроны, ветки опускались почти до земли. Каждый из кедров-великанов смотрелся по-своему красиво. На вершине сопки Нерпин поднял руку. Все насторожились, ждали, что скажет он.
— Берлога! — негромко произнес охотник. Но его слова услышали все. Как-то разом старики преобразились, приняли боевой вид. Шли крадучись, сторожкими шагами, не отрывая лыжи от снега. Когда поднялись на вершину и стали в ряд, Нерпин указал на берлогу. Она находилась под корнем шестого кедра, на склоне сопки. Перед входом берлоги виднелся глиняный холмик, местами из-под снега торчали оставленные медведями ветки стланика, которые он волок для подстилки.
— Берданы оставьте здесь. Будем драться копьями, — предупредил Нерпин и сам покатился к берлоге, снимая чехол с копья.
Не дойдя до входа, он остановился, сбросил лыжи.
Это же сделали и все остальные. Ведущий побежал к берлоге, остановился у входа, держа копье наготове. Рядом с ним встал Кана.
— По закону ты должен первым встретить медведя, но дай нам с Киану начать бой! — громко попросил Кана.
Нерпин молча отошел, встал с правого бока, рядом с Ангангой. Левый бок охранял Байбали.
— Копья скрестите у входа! — крикнул Кана, увидев голову медведя.
Зверь со второй попытки раздвинул копья и бросился на охотников. Те ждали этого прыжка медведя и разом засадили в грудь зверя свои копья. В это время с боков ударили еще три копья, и медведь, тяжело рявкнув, уткнулся носом в снег. Когда он затих, старики сели на валежник и закурили.
— Хозяином будет Нерпин, — сказал Кана. — Он первым увидел берлогу.
— Правильно, я так думаю, — согласился Киану.
— Конечно, конечно, так надо. — поддержали остальные.
— Давайте так порешим: Киану поможет Нерпину разделать медведя, а остальные пойдут со мной следить второго зверя, — предложил Кана.
— Молодец, брат! Только дай нам докурить свои трубки. Больно вы шустрите.
Теперь по следу первым шел Байбали. Его ловкость и ходовую силу знали все. Не все соглашались вместе с ним гонять лосей. Он ходил так скоро, что, когда напарник догонял его, нередко Байбали уже свежевал второго лося.
И теперь он шел, делая большие, размашистые шаги, его лыжи скользили, как бы пружиня. Двигался он легко и красиво. Медвежий след вел охотников на правую сопку. Начали подниматься. Вдруг след исчез. Байбали сделал круг, но безрезультатно. Обошел еще раз, следа не было видно. Обычно перед залеганием в берлогу медведь прячет свой след. Идет, идет, а потом по этому же следу возвращается обратно. Но где-нибудь он свернет совсем в другую сторону. Или пройдет по валежинам, а потом все равно схитрит, увильнет куда-нибудь. Неопытные охотники в таких случаях часто теряют след.
— Вы здесь ждите меня, — предложил Кана, — а я побегу назад, видимо, хитрец хорошо утаился, передурил нас.
Кана двинулся обратно. Он возвратился до убитых лосей. Потом повернул в обход сопки. Остальные пересекли дорогу и пошли за ним вдогонку. «Не такая уж это крохотная сопка». Кана шел, шел — края нет. Он остановился. Когда подошли остальные, указал на Байбали:
— Дака, идите!
И теперь Байбали шел впереди. След начал подниматься на сопку. Склон был покрыт кустами багульника и кедрового стланика. Кедры росли только на вершине. Вот-вот уже они должны были достигнуть вершины сопки. Неожиданно Байбали закричал:
— Медведь вышел! — Он указывал лыжной палкой на склон сопки.
Действительно, зверь уходил от них. Медведь убегал. Иногда он проваливался в сугробах, застревал, как-то судорожно вырывался, оглядываясь назад, на охотников. Повернувшись к убегающему зверю, Кана крикнул:
— Гэ, пэдэ! — и покатился за ним вдогонку.
Медведь шел быстро, пытаясь уйти от людей. По склону сопки тройка один за другим устремилась тоже очень лихо. Кана даже успел пересечь путь зверю и встал на расстоянии дробового выстрела от него. Медведь оторопел, развернулся, как танк, и бросился по своему следу назад на сопку. Остальные охотники спустились прямо на него и с ходу окружили. Зверь в ярости бросался то вправо, то влево, вставал на задние лапы.
Кана увидел, что Байбали готовит бердану для выстрела, крикнул, чтобы остановить его:
— Не стреляй! Надо бить копьем!
Сам он, уже без лыж, решительно и быстро, почти бегом, резкими прыжками двигался навстречу зверю. Байбали и Анганга тоже подошли вплотную. Медведь, готовясь к прыжку, опустился на передние лапы. В его глазах сверкали искры ярости и гнева. Мгновение — и он с ревом бросился на Кану. Охотник чуть нагнулся, как дерево, всем корпусом подавшись вперед, и с силой ударил копьем в грудь зверя. Копье угодило в горло, вошло между ключицами и застряло на брылке. Зверь замер и захрипел, он еще пытался укусить охотника за руку, но не достал. В этот миг Байбали ударил медведя сбоку. Копье попало удачно — в сердце. И главное — вовремя. Медведь тут же упал и затих. Байбали подошел к Кане и с ходу дал ему по затылку, да так, что тот от неожиданности чуть не упал на снег.
— Разве можно так рисковать, дурак! Малейшая ошибка — и конец! Мало нашего брата давит медведь?! Ты бросай эту привычку! Надо и о себе думать! — долго не мог успокоиться Байбали.
Кана неловко почесал затылок, снял шапку — порогда, с усмешкой сказал:
— Рискуешь собой, чтобы добыть зверя, соблюдаешь все законы почитания медведя, а тут тебе дают по затылине вместо похвалы да благодарности. — Почесав и погладив свой затылок, он добавил: — Вот какой жестокий хозяин медведя!
Байбали с улыбкой подошел к Кане, обнял его и поцеловал:
— Спасибо, брат, спасибо...
— Тебя не поймешь, сперва даешь по затылине, а потом благодаришь.
Все охотники громко рассмеялись. Кана получил благодарность и от Анганги. Они благодарили его за смелость и решительность.
Уже успокоившись от страшной охоты, сидя на валежине, Кана сказал:
— Вы, наверное, так не поступили бы, как поступил Боракта Самар зимой тысяча девятьсот двенадцатого года. При беде вы бы меня не бросили, как это сделал Боракта. Он охотился с Морикой Заксором в районе Боктора. Когда медведь бросился на них из берлоги, Боракта пальнул в него из ружья и убежал. Только ранил и разъярил зверя. Медведь подмял напарника и разорвал в клочья. Даже голову отгрыз у несчастного. Боракта слушал, как орал раненый разъяренный медведь, как Морика просил у зверя пощады, чтобы медведь его не убивал...
— Я думаю, что на охоте надо друг друга хорошо знать и чувствовать, — рассуждал Байбали. — Особенно вот при такой, какой была наша сегодняшняя охота. Дружба, вера — вот главное на тропе охоты. Без этого нельзя идти на серьезные дела, нельзя быть напарником в промысле. Настоящие нанайские охотники в старину почитали копье. Видимо, они в этом находили удовольствие, а может, проверяли друг друга при самых тяжелых испытаниях.
После перекура охотники начали разделывать тушу. Байбали как хозяин медведя первым сделал прокол в брюхе убитого зверя. Из рогатулип соорудили котомки, забрали все мясо и ушли на первую сопку, где их ожидали Нерпин и Киану. Здесь погрузили мясо на нарты, надели лямки и, разделившись по два человека на нарту, двинулись в обратный путь. Нерпин шел, замыкая строп охотников.

Восток едва алел. Одинокий охотник не спеша поднимался на широких камусных лыжах к вершине сопки Холдами. Тайга была погружена в тревожную тишину, которую изредка нарушали легкое потрескивание окоченевших деревьев да неожиданные порывы сумасбродного ветра. В эти дни, особенно по утрам, крепчал мороз, чувствовалось приближение жестокого января.
Порывы усиливающегося ветра снимали снежные шапки с могучих елей и кедров.
Вдруг охотник остановился и стал рассматривать чей-то еле заметный след на снегу. Слегка потрогал его концом лыжной палки.
«Надо поставить самострел, — подумал он. — Это соболь».
Охотник ускорил шаг, видимо, он торопился. Возвратившись на вершину, он снял лыжи и встал лицом к восходу солнца.
Светило еще не взошло, но оно уже чувствовалось за краем горизонта — там все пылало огненными вихрями. Ярко-красное небо обещало усиление ветра и мороза.
Долго стоял охотник без движения. Но вот показались первые золотисто-красные лучи.
Взмахивая вверх руками, приветствуя солнце, человек опустился на колени и несколько раз низко поклонился. Его душу тревожили горькие мысли: «Да, уже третий месяц впустую, Дяки, промышляешь. Сперва с братьями в Дядгитине не повезло, получил тяжелую травму — лишился правого глаза, раздробил ладонь левой руки. Хорошо, что врач Костымов, который работает на посту снабжения, вылечил. Через полтора месяца ты снова стал охотиться. Правда, уже многое упустил. Белок не стало. С декабрьскими морозами они залегли в зимнюю спячку. Тайга без них стала сиротливой. Теперь и следов-то не увидишь. Братья давно ушли в Кондон с богатой добычей. Они взяли по два и три плана. А я? Пусто в котомке. Пусто на душе...»
После больницы Дяки не ушел в Кондон. Он стал охотиться один на речке Холдами.
Хотя полтора месяца бродил по вершинам и долинам Холдами, жестокая тайга не вознаградила его за адский труд ни одним хвостом соболя.
А как быть с планом, с долгом, который взял перед охотой? Чем кормить огромную семью?
Комок обиды подкатил к горлу, и глаза наполнились слезами...
Еще в середине декабри Дяки расставил капканы, но они пустовали. «Нет, все-таки грех ходит со мной. А может быть, бусу попал в мои вещи? Мы же хоронили Кули! Да, видать, ни одного зверя не убью...»
Подумав так, Дяки несколько раз поклонился восходу солнца. Потом сел на лыжи и начал раздеваться. Снял с себя все, остался только в одних меховых чулках. А может быть, в чулках этот проклятый могильный дух — бусу? Охотник снял и чулки. Он быстро выхватил самострел и решительно пошел по следу соболя. Может, дедовский самострел выручит?
Глубокий снег задержал его. А тут еще ветер сбивает с деревьев и кустарников снег на голое тело охотника. Скоро он совсем окоченел.
Но самострел все же поставил. И добрался до одежды.
В палатку Дяки пришел только вечером. Он влез в спальный мешок и заснул. Ночью проснулся в ознобе. Его лихорадило. Он не чувствовал своего тела. В ушах стоял звон. Страшно хотелось пить, но подняться охотник никак не мог. Он впадал в забытье. Иногда, когда его сознание прояснялось, это состояние ему казалось сладостным сном.
Уже третий день его камин не дымил, собаки выли от голода.
Охотник Боро случайно наткнулся на палатку Дяки. Охотился неподалеку, вышел на сопку, услышал страшный вой собак и почуял неладное.
Когда Боро привез Дяки в Боктор к людям, старики быстро собрались в доме Нэмдэ, чтобы спасти от смерти неудачника. Они занавесили все окна одеялами и днем стали пугать чертей.
Потом местный шаман Баликан камлал всю ночь, однако больной не приходил в сознание.
Рамо утром в Боктор пришел начальник поста снабжения Батурин. Он хотел выяснить, почему бубен шамана гремел всю ночь до самого утра.
Когда узнал о болезни Дяки, быстро снарядил собачью упряжку и увез больного в медпункт на посту снабжения.
На дворе медпункта упряжку встречали врач Костымов, Мария и Нисе Альчика.
— Я привез тебе, Костымов, настоящую работу! Любой ценой Дяки должен жить, ясно? — сказал начальник.
— Постараюсь... — нерешительно ответил доктор. Он еще не знал, в чем дело, что случилось с охотником.
— Не «постараюсь», а надо спасти! Иначе нанайцы нас не поймут. Мы первого больного взяли сюда на излечение. Ты должен сделать все возможное и невозможное. Умрет он, значит, насмарку пойдет вся наша огромная годовая работа по возрождению людей в этой глуши. Тогда, не дай Бог, потеряем все, а главное — веру людей в наши стремления, в нас. И если это случится, то лучше нам, Костымов, здесь не работать.
Доктор молчал, освобождая больного от страховой веревки, которой тот был привязан к нарте. Нисе с Ильей положили больного на носилки и занесли в медпункт. Они раздели Дяки и надели на него больничную одежду. Его вещи вынесли в кладовку.
Костымов подступился к больному. Его предположение подтвердилось.
— Двустороннее воспаление легких! — громко сказал он.
С этой минуты в медпункте началась борьба за жизнь Дяки.
Днем и ночью от постели больного не отходили работники поста и поили его лекарствами, ставили банки, горчичники, делали водочные компрессы, натирали тело медвежьим жиром, спиртом, поили соком клюквы и брусники, медвежьм и барсучьим жиром. От высокой температуры у больного потрескались губы. Мария их смазывала салом и мочила водой.
Шли дни, а больной не приходил в сознание. По ночам он бредил, иногда руки тянул вверх.
— Забери, забери меня!.. — шептал он в какой-то исступленной отрешенности.
В конце недели Костымов утром ушел в контору.
Начальник сидел за столом, что-то подсчитывал и записывал.
— Илья Алексеевич, дорогой, он, наверное, помрет... — прошептал похудевший и побледневший от бессонницы Костымов.
— Ты что, с ума спятил? — крикнул Илья. — Делай что хочешь, но он должен жить! Я уже об этом тебе говорил!
Костымов неловкими шагами подошел к столу, сел на табуретку.
— Он еще в себя не пришел от ран. Потерял тогда много крови и сил, похудел, а тут еще двустороннее воспаление легких. Это разве шутка? Наверное, на этот раз он не выдержит. Кормим его, но все выходит обратно, желудок не принимает. Видимо, от голодания совсем уже отвык от пищи. Человек не ел уже десять суток, мыслимо ли это...
— Не каркай, давай будем думать, — уже спокойнее ответил Илья. — Как-то надо вызвать у него тошноту, чтобы вырвало. Только тогда пища и соки пойдут в желудок. Без этого он умрет.
Батурин замолчал и задумался. Потом он вдруг оживился, будто что вспомнил:
— Слушай, Костымов! Есть же у нанайцев средство при таких болезнях. Они дают больному, иногда даже насильно, выпить желчь медведя. После этого у больного выходит все, что было в желудке, и человек начинает оживать. Я сейчас же поеду в Боктор! — решительней встал Илья.
— Желчь медведя у меня есть. Ее принес мне еще в первый день Нисе Альчика. Но я боялся давать. Вдруг что? Страшно все же. Давай рискнем, Илья Алексеевич? — объяснил Костымов.
— Давай! Только я сейчас разыщу Альчику, и мы втроем испытаем.
На тринадцатые сутки утром Дяки открыл глаза и попросил воды.
Костымов чайной ложечкой начал поить больного. От радости Мария заплакала и выбежала во двор.
Слезы радости навернулись на глаза мужчин. Мария принесла куриный бульон. Дяки выпил из ее рук ложек пять-шесть. Потом спросил:
— Где я?
Илья Алексеевич подробно рассказал ему о случившемся.
— Спасибо твоим собакам. На их вой пришел Боро Самар и тебя в тот же день привез в Боктор. Здесь все твои вещи. Твою нарту он тащил вместе со своей. Все твое в целости: ружье, нарты, вещи. Собачки целы. Если бы не Боро, ты бы замерз там.
— А где Боро? Позовите его сюда.
— Дяки! Это было десять дней назад. Боро давно дома. Кондонцы уже знают о твоей болезни и случае в тайге. Я твоему сыну Ники написал хорошее письмо, чтобы твои домочадцы не беспокоились.
— Это столько дней я здесь пролежал! — изумленно воскликнул Дяки.
— Да! — ответил Костымов. Он не мог говорить от волнения. Вытащил изо рта давно забытую трубку, набил махоркой и вышел во двор. Лицо доктора сияло от радости. Он чувствовал себя счастливым человеком. Еще бы — спас жизнь!
— Кризис прошел, — говорил он. — Теперь его надо ставить на ноги.
Но это им удалось не сразу.
Почти три месяца пришлось Костымову, Марии и Илье ухаживать за Дяки, восстанавливать ему здоровье, возвращать к жизни.
Как за новорожденным младенцем, ухаживали они за охотником. Лечили, кормили, поили и учили понять причину его болезни: надо отказаться от шаманов, которые вселяют в души людей ложное представление об окружающем мире, помогали познать суть новой жизни. Однако из всего этого Дяки понял одно: не перевелись еще в этом мире хорошие люди.
Потом, вернувшись домой, в Кондон, во время медвежьего праздника он громко, так, что слышали все, заявил:
— Если бы не русский доктор Костымов, не Мария и Илья, меня на белом свете уже давно бы не было. Они спасли меня. Мертвого воскресили! Я у них в медпункте пролежал почти три месяца. Эти дни мне на всю жизнь запомнятся...
В селе Бичи жил Пунгсингэ, известный нанай. Он держал лошадей и возил почту и разные грузы от Верхней Тамбовки до Нижней Тамбовки, иногда гонял даже и до Ильиновки.
Начальник поста охотснабження приехал к нему с просьбой. Надо было увезти домой Дяки после болезни, он и решил попросить лошадь с кошевкой. Да и требовалась быстрота, чтобы не простудить ослабевшего охотника. Пунгсингэ согласился, для этого дела он дал своего любимца — жеребца по кличке Игрюнок. Кучером послал внука Степана, которому верил, как себе.
— Илья! Смотри, особо его не гони, сам знаешь: конь-огонь! Иначе вас обоих где-нибудь угробит! — предупредил своим хриплым, вечно простуженным голосом Пунгсингэ.
— Спасибо, братка, спасибо! — Илья обнимал старика, выражая свою благодарность.
Игрюнка — серой масти жеребца — вывели из конюшни за уздцы двое парней — Иван и Федор. Они его держали до тех пор, пока Павел и Ники запрягали красавца в кошевку.
Сам Пунгсингэ вынес из амбара два тулупа, бросил их в кошевку. Илья и Степан надели тулупы и, попрощавшись со всеми, сели в кошевку. Иван с Федором отпустили стоявшего в нетерпении жеребца. Тут же кошевка исчезла в снежной пыли.
Из-под копыт летели снежная пыль и комья снега. Как будто снежная занавеска летела и вихрилась за кошевкой. По Горину Игрюнок несся, как зверь.
Илья и Степан с головой укатались в тулупы, полностью доверив свою судьбу этой искрометной лошадке. Они сидели в кошевке молча, вперед смотреть было трудно, ветер жег глаза и словно невидимыми лезвиями резал лицо.
От Бичи до Первого быка — огромного камня-сэвэна на реке — три километра. Это расстояние пролетели за несколько минут. Лошадь из галопа перешла на частую рысь. Так же стремительно Игрюнок довез их до Второго быка. Горячий жеребец без команды перешел на галоп. Так он домчал их до Третьего быка. За час доехали до Таломды, где жили Самогиры. Встречать вышли Пога, Эки, Кири и Канди. Их жены и сестра Агоанди пригласили гостей на чай.
Степан хорошо привязал жеребца к столбу лабаза, ослабил чересседельник, дал ему сена, спину Игрюнка накрыл тулупом. Зашли в дом. Их встретили как самых желанных гостей. После чая поехали дальше. Игрюнок галопом пролетел по селу. Взрослые и дети вышли полюбоваться им. Они восхищенно смотрели вслед удаляющейся кошевке. Легко, словно играючи, с дивной радостью Игрюнок вынес их на замерзший Горин и устремился вверх по реке. За пять часов пути доехали до поста охотснабжения. Расстояние от Бичи до Боктора — более шестидесяти километров — Игрюнок отмахал, как птица.
Было еще светло на улице, когда Степан накрыл одеялом жеребца и завел его в конюшню поста охотснабжения. В дальнем углу стояла жеребая кобылица. Игрюнка Степан поставил в первое стойло и хорошо привязал. Только через час, когда жеребец поостыл, его напоили водой и дали сена. Илья Алексеевич принес ведро овса и насыпал в деревянное корыто. Игрюнок медленно жевал овес, довольно похрапывал и ласково тыкался мордой в плечо Ильи. Утром жеребцу снова предстояла дальняя дорога.
Выехали рано. Дяки почти не спал. Только перед рассветом он чуть вздремнул. Увидел во сне жену, она ругалась на невестку Гали. На дорогу Мария напекла ему сдобных пирожков, приготовила рыбный пирог, отварила сохатину, курицу, положила два десятка яиц. В котомку еще пристроила замороженные пельмени, нашла место даже для свежих сухарей.
На прощание Дяки всех по-отцовски обнимал и целовал. Когда Дяки обнял Костымова, у самого на глазах появились слезы.
— Баниха! Сынок, баниха...
Мария плакала, долго обнимая Дяки.
Он по-нанайски поцеловал ее и сказал:
— Баниха, Мария! Хайбал кэсивэни миндуки бадячи! Масиканди балдиро.
Дяки надел тулуп, сел рядом с Ильей. Степан устроился впереди и взял вожжи. Костымов и Иван Киселев держали жеребца за уздцы.
Когда все было готово к отъезду, Илья Алексеевич подал рукой знак, чтобы отпустили Игрюнка. Тот рванулся вперед и махом вынес кошевку на речку. Провожающие увидели только один миг, когда все трое подняли руки в знак прощания, и тут же все исчезло в снежной замяти.
Санная дорога до Кондона была неважная, за март здесь, видимо, прошел один-единственный обоз какой-то экспедиции.
К вечеру доехали до реки Хурмули. Здесь дали Игрюнку передохнуть. Степан высыпал из мешка овес в ведро и дал коню. Жеребец, довольный, заржал и стал аппетитно, с хрустом жевать овес. Хозяин угостил его и сеном, правда, его он экономил — сена было немного. А Илья и Дяки тем временем разложили костер и повесили котелок с водой для пельменей.
Когда все было готово, сели около костра, стали есть за обед и за ужин. После обеда Илья малость заснул. Дяки все пил чай, кружку за кружкой. Пришлось кипятить его трижды. Потом часа три отдыхали. Игрюнок остыл и отдохнул тоже.
— Надо ехать! — предложил Степан.
К вечеру следующего дня Игрюнок шел в основном рысью. Вот уже обогнули последний кривун. Вдали показалось село Кондон. Церковь, школа и дом Алчиана были покрашены в желтый и голубой цвета. После Боктора и других нанайских сел Амура его было хорошо видно. Мелькнул купол церкви, проступило несколько добротно рубленных домов, крыши которых серебрились цинковой кровлей. Даже часть школы открылась взору. Кондон был свежее, строже и, без сомнения, красивее.
Игрюнок, завидев село, по привычке перешел в галоп и с ходу вынес кошевку на главную улицу. У порога дома Дяки он встал как вкопанный, когда его слегка осадили вожжами.
Дяки и его спутников встречала вся деревня. Люди любовались Игрюнком — видом, силой и красотой лошади. А когда люди узнали, что от Бичи до Кондона ехали всего сутки, их удивлению и восторгу не было предела. К лошади попытались было подойти несколько человек, чтобы дотронуться, поговорить даже, но Игрюнок фыркал и даже схватил Арсентия за меховой воротник, слегка мотнул головой, и тот полетел кувырком. Люди смеялись и радовались, как маленькие дети.
Степан не торопясь вылез из кошевки, привязал Игрюнка за столб лабаза, освободил чересседельник, разнуздал жеребца и дал ему сена.
Дяки и Илья с трудом поднялись из кошевки и вылезли из тулупов, они по очереди приветствовали встречающих. Дяки их обнимал, хотя ему все еще мешала повязка на глазу, она закрывала половину лица. Он целовал всех со слезами на глазах — от радости, пережитого и нахлынувших чувств. За ним шел Илья и здоровался с людьми по-нанайски. Сельчане хорошо знали и уважали Батурина. Ведь он для них — живая советская власть! Его авторитет был непререкаемым, особенно после помощи, которую Илья оказал в Бокторе пострадавшим кондонским охотникам. Следом за ним шел Степан. Он обошел всех стариков и бабушек. Его благодарили тоже.
Дом Дяки пятистенный, рубленый, большой, с цинковой крышей. Есть рубленая пристройка, она тоже покрыта цинком. Летом она служит кухней, здесь даже установлен чугунный котел, в нем варят сушеных пескарей и чебаков, готовят милака — еду для собак, которых у Дяки насчитывается двадцать пять.
Гости шумно вошли в дом и расселись на его левой половине, где спала старшая жена с детьми. Среднюю половину занимала вторая жена. От двух жен Дяка имел одиннадцать детей. От первой было шестеро: сын Ники и пять дочерей: Кули, Ната, Вера, Агапо и Тоня. От второй жены — четыре дочери: Пойха, Эри, Поля, Диска. И еще тоже был один сын, самый младший — Давид.
Последним в дом вошел Дяки. У порога он обнял и поцеловал обеих жен. Прошел на свои нары, сел на китайский коврик. Перед ним стоял чугунок с водой, это была плевательница.
Все дети по очереди кланялись отцу. Последним с бутылкой водки подошел сын Ники, самый старший. Он налил в кочи водку и подал отцу, а сам встал на колени. Дяки пальцем прыснул на три стороны и выпил содержимое. Ники поднялся, подошел к отцу. Дяки крепко обнял его и поцеловал в щеки:
— Готовься, сынок, поедешь учиться в Хабаровск. С первого апреля начнутся курсы. Вот сидит начальник поста охотснабжения Батурин, он направит тебя и Трофима на учебу. Я так решил.
Ники повернулся в сторону Батурина — тот кивком головы подтвердил слова Дяки.
— А теперь с рюмкой обойди всех стариков и старушек, — сказал отец.
Ники повиновался без слов. Он взял кочи и обошел всех старших, кто был здесь: Исэ, Хурэн-Еки, Васи, Коника, Альчоан, Киану, Анганга, Кеста, Суэдэри и Байбали.
У жены Ники попросил стакан. Он налил водку в него и подал Батурину. Илья Алексеевич встал:
— Учиться на председателя колхоза поедешь, обязательно. А теперь принеси кусочек вяленой рыбки. Я так не могу.
Тали в чашке принесла хлеб, черемшу, соленую и моченую юколу. Илья стоя выпил.
— Ники, будь здоров! — крепко обнял юношу гость.
На улице залаяли собаки. Кто-то заглянул в окно и сообщил, что подъехала упряжка, гости с Ямихты — Кана и Нерпин.
Вскоре они появились у порога. Их встречал Дяки. Деды обнялись и долго не отпускали из объятий друг друга, при этом они тихо плакали.
— Славу Богу, хоть живым вернулся домой! — обрадовался Кана.
Вошедшие охотники поздоровались со всеми. Их усадили рядом с Дяки. Женщины угостили всех стариков хорошим табаком — подали им листы самосада.
— Мы, брат, привезли твой охотничий пай! — сказал Нерпин негромко хозяину дома.
— Это какой такой пай? — по-русски переспросил Дяки.
— Подай, Тали, наши мешки.
Тали занесла в дом несколько небольших мешков и подала их Нерпину..
— Дяки! Вот это твоя доля добычи от меня. Здесь шестьдесят хвостов, — Нерпин протянул мешок Дяки.
— А от меня семьдесят пять белок, — поднялся Кана и стал вытаскивать связки беличьих шкурок. — В этой связке сорок штук, во второй — тридцать пять.
Обе связки Кана бережно положил на стол.
Дяки встал, подошел к Нерпину, подал руку:
— Спасибо, брат!
Подошел хозяин к Кане и также от всего сердца поблагодарил его.
Когда старики снова сели на нары, Ники подошел к отцу:
— Еще есть хорошие вести, отец. Дядя Киану принес семьдесят белок, дед Анганга — сорок пять и дядя Байбали — пятьдесят хвостов.
— А сам-то, Дяки, сколько белок убил до болезни? — спросил Батурин.
— Где-то двести, наверно, будет.
— Значит, с паями будет пятьсот! Это как раз твой сезонный план, Дяки, а ты плачешь. Надо радоваться, имея таких братьев. С ними ты нигде не пропадешь, умереть тебе не дадут, — оглядывая всех, говорил Илья.
Когда он смолк, наступила долгая пауза глубокого человеческого молчания, которое говорило так много доброго и дорогого.
Батурин сам ее потом и нарушил, будто продолжая прерванные слова и мысли:
— Вообще вы, нанайцы, очень дружный, откровенный и доверчивый народ, видимо, трудная тропа жизни научила вас этой дружбе. Взять хотя бы этот случай с дедом Дяки. Боро Самар случайно нашел его в тайге, больного вывез к людям. Сам доставил его вещи в Кондон. Это разве не помощь! Это разве не дружба! Работники медпункта поста охотснабжения ночью и днем боролись за жизнь Дяки, спасли, вылечили. Жители Бичи дали лошадь бесплатно, возчик привез его прямо домой. А теперь вот он получил пай охотника — пятьсот беличьих хвостов! Это же хорошо! Это просто удивительно! Все доброе несите, тащите в нашу новую жизнь. А плохое пусть останется там, за порогом социалистической жизни!
Илья Батурин был тронут до глубины души всем увиденным, и уж тут как-то само собой получалось, что он агитировал за новую жизнь. Все это было произвольно, такой уж он человек.
— Очень хорошо сказал ты, Илья, — Дяки не сдержал слез от поступка стариков. — С помощью русских мы обязательно построим новую жизнь...
Разговор теперь шел только про охоту. Тут же выяснили и уточнили, что Кана добыл и сдал 1045 белок, Нерпин — 960, Киану — 947, Анганга — 740 и Байбали — 754.
Киану добыл еще и соболя, того самого, которого Дяки выслеживал несколько суток, из-за которого потерял глаз и ранил левую руку.
— Брат Дяки! — поднялся Киану, он держал в руках драгоценную шкурку, которая искрилась, как золотая. — На, забери своего врага! — Киану подал шкурку соболя брату.
Тот руки спрятал назад:
— Нет! Не возьму! Ты что, в уме?!
— Забери, забери, Дяки! — раздалось несколько голосов.
Дяки растерянно смотрел на всех, даже побледнел:
— Нет! Я не возьму! Это же черт! Он меня искалечил на всю жизнь. И вы хотите, чтобы я взял его в свои руки? Может, еще погладить его? Нет-нет, я не возьму черта!
Киану чувствовал неловкость, он даже покраснел. Он хотел сделать Дяки добро, а получалось наоборот: будто он может наслать через эту шкурку на человека немочь и несчастье.
Старая жена Дяки Хэрэ до сего времени молчала. Но тут и она не выдержала и громко предупредила мужа:
— Ты, отец, не вздумай брать соболя! Зачем нам черта домой брать? Нам без этого хватает их на каждом шагу.
Илья взял из руки Киану шкурку, встряхнул ее несколько раз, внимательно осмотрел мех. Из полевой сумки он достал книжку, где хранились квитанции, и что-то стал записывать через копирку. Потом он протянул книжку с квитанциями добычливому охотнику:
— Киану, на, распишись здесь, я приму этого соболя.
Киану совсем не ожидал такого оборота. Он неловко встал, подошел к Батурину и вывел свою подпись на приемной квитанции. Илья вытащил деньги, сосчитал и подал Киану, а соболя сунул в сумку.
— А теперь отдай его пай. Деньги-то не черт, наверное! — улыбнулся Илья.
Киану сосчитал половину и подал Дяки.
Тот неловко принял дар и передал жене. Она открыла черный ящик, сунула деньги между бумагами и захлопнула его. Многие засмеялись: им понравились такой оборот дела и находчивость Батурина.
— Кана, лучше расскажи, как медведя убил, — предложил Илья.
— Илья Алексеевич, — отозвался Кана, — по пути к Харпину мы убили трех медведей, а то, что в Дядгитине добыли трех медведей, вы знаете, я рассказывал. Так что мы никого не обидели, каждому — по медведю. Завтра у меня будет медвежий праздник, потом у Киану, а потом у Нерпина, Байбали и Анганги. Будем праздновать целый месяц!
— Отец, приглашай людей на обед, — сказала старшая жена Дяки Хэрэ.
Радостный, воспрянувший духом Дяки пригласил всех к столу.

Хозяин медведя Кана с сыном Гоараном до прихода кондонских охотников вытащил из амбара два чугунных котла — энюэ. А также освежеванного и разделанного медведя. Хозяевам помогали ночевавшие у них Нерпин с сыном Мискэ. Мясо, сало и медвежью голову положили на четырехкопыльную нарту, предварительно устелив ее пихтовыми ветками. Все это было сделано неспешно и аккуратно, без нарушения культовых законов медведя.
Потом начали устанавливать котлы на кирпичные подставки. Тщательно промыли их и хорошо вытерли черемуховой стружкой — саори.
Из этой стружки в нанайских семьях делают тряпки, подкладку для женщин, мочалки. Даже новорожденных завертывают в нее, а при недомогании стружку кипятят и используют как компресс.
Готовят стружку очень просто. В марте женщины уходят на целый день в тайгу, рубят черемуховые палки длиной примерно в метр. Затем снимают с них шкурку.
Беленькие пахучие свежие палки скоблят. При этом получаются тонкие нежные стружки тоньше бумаги. Стружки бережно хранят в берестяных коробках.
Из Кондона пришли другие старики — участники совместного промысла, со всеми были дети. Дяки пришел с сыном Ники, Байбали привел сына Вала. Ангангу сопровождали сыновья Боди, Пиодари, Усиэн, Неки. Киану окружали сыновья Алексей, Торо и Еугиэ.
После небольшого совета о празднике старики решили не нарушать традиционный закон почитания медведя и праздновать его только по-старому — как это делали предки.
Когда все собрались, тотчас приступили к делу.
За разделку головы сел сам Кана. Четырьмя лапами зверя стали заниматься Нерпин, Дяки, Киану и Байбали.
Мясо для варева резали Анганга, Вала, Пиодари и Усиэн. Они снимали все косточки по отдельности, чтобы каждый кусок стал паем одного человека. Словом, резали так, чтобы ни в чем не нарушить старый закон.
Истопником поставили старшего сына Анганги — Неки. А остальных отправили в распоряжение Чайдаки, старшей жены Каны. Они должны были подготовить помещение в доме Каны для праздника.
Чайдака за последнее время совсем изменилась. Она теперь член исполкома Кондонского сельского Совета и руководит группой «легкой кавалерии» в поселке Ямихта. У них в группе пять человек. Она, как и другие члены исполкома, ведет большую и трудную борьбу за новый быт, за высокую культуру села. Но особенно яростно они борются за равноправие женщины и мужчины.
Вот и сегодня Чайдака решила преподнести мужу сюрприз! Она хочет устроить медвежий праздник по-новому. Ее группа уже провела среди женщин тайную работу. По ее команде из первой половины дома убрали шкафы, буфет, кованые сундуки китайского производства, берестяную утварь, а остальные вещи перетащили во вторую половину летней кухни. Разобрали нары и вынесли доски, упорину и ножки на улицу. Дадо и Бядя вымыли пол, убрали мусор. В доме стало чисто и пусто. А пока ждали, чтобы высох пол, ребята вышли на улицу для перекура.
— Не все женщины Кондона довольны, что Чайдака готовит для мужа сюрприз, — говорит сельчанам Торо. — Она как член исполкома хочет отличиться, отменить все законы медведя, многие женщины не придут, — недоволен он. Торо не одобряет эту глупую затею. И добавил снова: - Никто из женщин не придет...
— Вот чего испугался. Наоборот, это хорошо! Нам больше за столом достанется! — пошутил Мискэ.
— Зря вы так говорите, женщины рады и довольны! Они все такие нарядные сегодня, приходят на праздник и прячутся у Ари, она их встречает и домой приглашает. А сюда женщины нагрянут только по сигналу бабки Чайдаки, зайдут все сразу, как снег на голову, — эти секреты выложил член «легкой кавалерии» Сергей.
После перекура ребята занесли заготовки для стола и плахи для скамеек. Быстро сколотили три стола, поставили буквой «П» друг к другу, с двух сторон пристроили скамейки.
Чайдака с помощью Мато обмерила длину стола и сходила в магазин Интегралсоюза, купила там клеенку. Разрезала ее на три части — по длине столов — и застелила их. В доме сразу запахло резким запахом клеенки, стало очень красиво и празднично. Люди оживились, заулыбались.
— Так может только мой Кана! — громко воскликнула Чайдака, садясь за стол, чтобы определить, правильно ли сколотили скамейки по высоте, удобно ли сидеть на них.
— Наши сюрпризы могут оказаться пустой затеей, ведь Кана, наш дед, вспыльчивый, сердитый... — подначил Арен. — Если ему не понравится наш заговор, такое выкинет...
— Ничего, на сердитых воду возят! — засмеялась Чайдака. Она приняла горделивую осанку. — Мы все будем за этими столами сидеть, притом впервые — с мужьями и детьми! Во-вторых, за этими столами все запреты для женщин на культ медведя и вообще другие запреты отменяются. В-третьих, сало и мясо медведя будем есть не из чумашки или деревянного корыта — отои, а из чашки и тарелки. Все деревянные палочки отменим, а будем есть ложками. В-четвертых, за этими столами мы прославим моего мужа Кану. Он будет героем. Не зря ведь за охоту он получил премию — двустволку шестнадцатого калибра. Он на промысле занял первое место, убил больше тысячи белок, — разглагольствовала на правах хозяйки Чайдака.
— Баба Чайдака! Не рано ли вам дали свободу и равенство? Я смотрю на вас и думаю: вы, женщины, любому сейчас можете сесть на шею.
— Я тебе дам — рано! Скажи, что очень поздно дали нам равенство с мужчинами. А то вот этим кулаком покажу тебе «рано»! — Чайдака повела возле носа Дяха крепким кулачком.
Все засмеялись. Она продолжала:
— Разве хорошо, что мужчины не пускают нас на сходы, на родовые суды, даже богам до сих пор молились без нас?! А если явится в дом гость, то ты стоя обслуживай и даже не посмотри на него. Женщина не имеет права пить медвежий жир, совсем смешно. Он ведь очень полезный для здоровья, особенно после родов и болезни. Что и говорить, на нас, женщин, до сих пор смотрели как на нечистое существо. Перешагивать через ружье, копье, самострел, снасти рыболовные нельзя. Не смей укладывать нарты. Даже рожать дома запрещено. Наш роддом — сугроб или шалаш! Рожай в тайге, как медведица! Разве это хорошо?
— Конечно, плохо, — поддержал ее Дяха. — Но все это одним махом не решишь, так я думаю.
— Вот гады, как сговорились, никто не верит! — возмущалась раскрасневшаяся Чайдака.
В дом вошла Бядя.
— Дака, все каши готовы и разложены в чашки и тарелки, — докладывала она Чайдаке — главному «кухонному командиру».
— Тащите на стол. Видишь, столы ждут закуски и гостей, а вы, — повернулась она к сидящим без дела, — идите к старикам, может, в чем-то поможете им.
— Ладно, бабуня! — ответил Боди.
— Я тебе дам — бабуня! Ты лучше свою мать ругай так, а меня нечего публично оскорблять...
— Да это же не ругань, а просто уважительно — бабушка! — объяснил Боди.
— Все равно нехорошо — бабуня... — уже с улыбкой сказала хозяйка и глубоко вздохнула: — А если у меня сердце молодое?
Смеясь, все вышли на улицу. Направились к костру, где готовилась еда, от дома это расстояние более ста метров, возле амбаров. Усен и Вала опускали в котлы последние куски мяса. Резчики вареное мясо и жир раскладывали в берестяную посуду — матаха. Уже с десяток таких посудин были наполнены и стояли в стороне, сверху они были прикрыты листами бересты и придавлены палками. На поленницах сидело довольно много гостей. Все были заняты разговорами, около них играли и суетились дети.
Боди подошел к Кане и тихо, шепотом сообщил, что его жена готовит для него сюрприз.
— Идите домой, там она все переделала. Надо вам разобраться...
Раскрасневшийся от огня и работы, Кана твердыми шагами пошел домой. У входа встретил жену.
— Ну-ка, показывай свой сюрприз! — С одного взгляда он все понял, ударил ее по лицу и плюнул на пол. — Сволочи! Что тут натворили! Кто велел из дома все убирать и выносить?!
«Она меня убьет!.. — У него в голове мелькнула мысль о сокровище. — Хотя я спрятал его надежно, разве не учует такая сила, какой является шаровая молния?! Конечно, узнает оскорбление!» — думал Кана. В ярости он несколько раз ударил жену, которая пыталась ему что-то объяснить и успокоить. Поняв всю безнадежность своих попыток, она выбежала на улицу с криками:
— Меня избивают! Помогите!..
Вместе с Чайдакой на улицу выскочили Мато и Бядя. Они увели ее к соседям.
Подошли старики, молча зашли в дом. Кана со злости махнул рукой по столу, и с десяток чашек с кашей полетели на пол и разбились.
— Брат, успокойся, так нельзя, успокойся, людей много. — Киану взял брата под руку, повел вдоль столов, усадил на скамейку.
Кана старался совладать с собой и не мог. На глазах у него выступили слезы. Когда он справился с волнением, гневом и обидой, обратился ко всем, кто был в доме:
— Праздновать только по-своему, по старым традициям... Мы с вами так утром договаривались, верно?
— Конечно! Только так будем делать, — успокаивал хозяина Киану.
Кана взял поперечную пилу, вместе с Киану они отпилили все ножки у столов и скамеек. Высота столов от пола теперь была не больше вершка, а скамеек — еще ниже. Теперь люди могли сидеть, как при старых праздниках, на полу.
Кане во всем помогал сын Гоаран. Он был безмолвен и беспрекословно выполнял все, что поручал отец. Когда все было готово, Гоаран подошел к отцу:
— Все готово, отец.
— В дом зови только мужчин и старух. — сказал ему Кана. — Других женщин здесь ноги не будет. Пусть они у моей раскрасавицы празднуют. Зови, сынок!
На пороге появилась самая бойкая бабка — Туру. Она накинулась на хозяина.
— Глупый ты совсем, Кана! — громко сказала Гуру. — Недавно молодую жену похоронил, а теперь вторую лупишь? Тьфу! Какой это мужик? Жена член сельсовета, а он лишенец, жена председатель «легкой кавалерии», а он только охотник... Позор! Выходит, что мы, женщины, сами свои права и судьбу решать не можем?! Если так, то зачем нам сельсоветчики голову морочат, скажи?
Люди молчали. Может, они соглашались с Туру, а может, хозяин прав, что не вытерпел обиду, которую преподнесла ему родная жена?
Кто точно знает, о чем думают люди?
На этом скандал был закончен, о нем тут же забыли, хотя праздника, большого, шумного пиршества не получилось. Получился большой ужин.
Когда все сели, Кана сам подал медвежью голову Пидари Наймуке. Тот отрезал солидный кусок от шейной части и вернул голову хозяину. Кана встал и поднял левую руку, призывая всех к вниманию:
— У нанай есть сравнение, причем единственное, которое пришло из старины: «Страх охотника, когда он один идет с копьем на берлогу медведя, равнозначен страху женщины, уходящей на улицу зимой рожать ребенка». Я думаю, что это очень правильное сравнение. Сегодня я праздную сотого медведя. Поэтому цену этого зверя я хорошо знаю. Но это не значит, что жена должна мной командовать, решать за меня, как проводить медвежий праздник. Вы на меня не обижайтесь, может, я плохо поступил, но я скажу свое последнее слово: до этого я отмечал праздник медведя так, как завещали предки. И впредь, до гроба, я буду праздновать только так! Никто мне не указ!
— Друзья! Поднимем гост за медведя, пусть ежегодно он приходит в этот дом...
— Кана молодец, свои порядки не бросает! — кричал Барин Альчека.
Несколько человек захлопали, поддерживал эти слова. Вообще, Барин был интересным человеком. Он никогда не опаздывал на свадьбы, похороны, медвежьи праздники, поминки или именины. Он очень бедно жил, но, как говорят, хвост всегда держал крючком...
Рано утром Кана с сыном Гоаран собрали все кости медвежьи, стружки, которыми вытирали руки и губы после еды. взяли голову зверя и отнесли на левый берег Девятки. Голову повесили на рогатулину, а кости спрятали в дупло лиственницы, прикрыли стружкой и сверху положили палку, чтобы ветер не выдул.
— Отец, ты всегда по-старому будешь праздновать? — Гоаран хотел это знать.
— Да, сынок! Даже праздник твоего медведя.
Кана сел на парту и закурил. Сын неловко подсел к отцу и стал смотреть ему в лицо. Кана это заметил.
— Ты что, хочешь о чем-то спросить?
— Да, отец. Почему ты против всего нового, даже праздновать медведя решил по-старому?
— Знаешь, сынок, нельзя менять свою веру, свои традиции, свою природу, убежденность и любовь. Нельзя нарушать законы, которые их охраняют, за какой-то хороший «пирог». Какой бы он ни был сладкий, это называется изменой! У каждого народа есть свои традиции, законы и миропорядок. Их создал вековой опыт народа. Изменить это — значит погубить душу... Живую душу человека... Сам теперь думай, как быть...